Такого на радио еще не было

Иосиф БАТИЕВ

В молодости знания – откровение, бытовые неудобства – романтика. Перед глазами – огромный двор, все еще похожий на монастырский. Старые деревья, удобные скамеечки. С холмистой высоты бегут под углом к Самотеке улочки. Одна с княжеским именем – 2-ой Волконский переулок. Другая – с доброй внутренней сутью: Божедомская. Название – от старинного трехэтажного здания с двором, известным в Москве как Божедомка. В двадцатые годы рабоче-крестьянская власть монашек выгнала, на крепкие монастырские стены поставила четвертый этаж, а комнаты-кельи заселила трудящимися, превратив здание в скопище чудовищных коммуналок. Для мелкого начальства случались и отдельные квартиры. А Божедомская стала Делегатской.

Конец Яна Косого

В начале шестидесятых мировая пресса писала о Яне Рокотове (он же Косой). Когда Хрущёву в Западном Берлине сказали, что самый страшный чёрный рынок – в Москве, он затребовал дела валютчиков и фарцовщиков. Группа Рокотова уже сидела (каждому дали двойной срок – по 8 лет). Хрущёв возмутился мягкостью приговора, и задним числом (!) в СССР была возобновлена смертная казнь. Плюгавый, кривоглазый, Ян делил десятиметровую келью с тётей-инвалидом. Рядом проживал и я, выпускник МГИМО и недавний супруг студентки стоматологического института. Коридорное общение с этим несимпатичным человеком ограничивалось словами «привет-привет». Но! Когда мы, радийщики, изредка заходили в «Арагви», то числились шаромыжниками. Яна же принимали как падишаха.

Их взяли, вся Петровка-38 искала бриллианты, даже в бачках многокабинных туалетов. Потом группу Косого расстреляли. По нынешним меркам – бизнесмены. Но каждое время живёт по собственным меркам, и всегда свои же мерки нарушает. Увы, традиция.

«Воду отключить! Тревога отменяется»

В МГИМО мы не искали невест среди сорока папенькиных дочек (во главе со Светланой Молотовой). Мы находили милых, с которыми и в шалаше рай. С шалашом повезло: три смежные кельи, одна из которых отводилась на «места общего пользования». Раздвигающийся до бесконечности стол, и штук 20 табуреток. Именно здесь мы, вольные дети эфира (три мгимошника, работавшие в промышленной редакции Всесоюзного Радио – Тариэл Лордкипанидзе, Ольвар Какучая и ваш покорный слуга), учредили союз единомышленников – «Коммуну». «Ассоциированными членами» были люди широкого диапазона. От мясника ближайшего магазина ассирийца Шамиля (вырезка!) до известного мосфильмовского кинооператора Вронского, а также молодых людей со Старой площади, имевших доступ к высшим чинам ЦК. Серёжа Вронский фиксировал события жизни «Коммуны». Любимое блюдо коммунаров – люля-кебаб на углях. Моё «ноу-хау» – домашний мангал с водосточной трубой – дымоходом, выведенным в форточку. На дым прибывала служба «01», но законный «стопарец» тут же настраивал мужественных пожарных на мирный лад, и передавалась команда: «Воду отключить! Тревога отменяется».

МГИМО выпускал разведчиков и журналистов. Мало кто надел мидовские мундиры. Мы были журналистами. Штат газет ограничен. ТВ 50-х годов находилось в зачаточном состоянии. Радио проглатывало всех.

«Такого на радио ещё не было»

Суровый Суров… Известный драматург, дважды лауреат Сталинской премии. Ему и принадлежит фраза «Такого на радио ещё не было!». А до него мы жили в промышленной редакции, как у Христа за пазухой. Главный редактор Тамара Ивановна Чистякова, строгая к халтуре и ляпам, любила свой коллектив, и мы отвечали ей тем же. Эту немолодую женщину, с дымящим «Беломором» в зубах, заботило только качество материала. На остальное она смотрела сквозь пальцы. К 9 утра мы приходили нечасто, хотя бы потому, что в 10.00, здесь же, на Пушкинской площади, открывалась шашлычная «Казбек». А если позволяли редакционные дела и финансы, можно было перебежать улицу Горького и взять в Елисеевском армянского за 4.12, чтобы завершить рабочий день в кафе-мороженом. Сегодня тот же набор удовольствий взорвёт месячный бюджет журналиста (я не о сукиных детях, пишущих заказные статьи к рейдерским захватам – но они ведь не журналисты!). Вольница работе не мешала. Дипломов за победу в межредакционном соревновании девать было некуда.

И вдруг, без объяснений, Тамару Ивановну выгоняют, чтобы освободить место Сурову. В период борьбы с космополитизмом по журналистской Москве ходила присказка: «Суровый Суров не любил евреев», а значит, и всяких там чернож(…)х. Да будет Сурову земля пухом. Не был он ни антисемитом, ни шовинистом. Но тогда мы этого ещё не знали.

Кроме сотрудников «титульной нации» у нас было достаточно и «национальных кадров». Сам я – тбилисский армянин, плюс два уже названных грузина, плюс азербайджанец Али Гусейнов (Али-Баба), плюс объект нашей антисионистской озабоченности Лев Борщевский, и даже потомок наполеоновского завоевателя Виктор Дэль, который, оправдывая рифму, с чисто французским изяществом мог всё превратить в бордель. Предчувствуя гонения и безработицу, мы с коллективным протестом пошли к председателю Гостелерадио тов. Чеснокову. Игры в демократию были не в моде, и он нас шуганул.

Путинковский переулок (спокойно, его так назвали задолго до рождения нынешнего премьера) – это проход между двумя зданиями тогдашнего Гостелерадио. В главном (красивом доме за кинотеатром «Россия», где до революции жил Рахманинов), размещались председатель Госкомитета, его замы, студийные аппаратные и редакции иновещания. Союзные службы работали напротив. И вот из председательского подъезда к нашему идёт, опираясь на трость, пожилой человек в куртке, увешанной лауреатскими медалями. Лицо хмурое. Чесноков сказал ему, что редакция против. Суров молча занимает свой кабинет. Ни с кем не разговаривает. Передачи подписывает его зам. Как раз в это время начинается цирк с «химизацией страны». В день выхода постановления мне чудом удалось вытащить на радио председателя Госхимкомитета Николая Константиновича Байбакова и записать его без текста. С отмонтированной плёнкой (из часового интервью – 15 минут) зашёл к Сурову. Такое без подписи главного выйти не могло. Драматург посмотрел на меня и сказал: «А ну его на … Сперва надо выпить».

Он быстро освоил радийную специфику. Легко сблизился с редакцией. Нас, трёх институтских друзей, шутливо называл «татарва», а нашу старенькую «Победу», купленную на троих, – «татарской колымагой». Её прежний хозяин, диктор и политэмигрант Кнаусмюллер часто снимался в фильмах, играя «плохих немцев», но это позволило ему сменить старую «Победу» на новую «Волгу». По ремарковской аналогии авто назвали «Кнаус», и машина, несмотря на колхозное владение, выручала нас в корреспондентской беготне.

Анатолий Суров был до дебюта в драматургии возглавлял «Комсомолку». Для нашей «Рабочей радиогазеты» писал передовицы. К их прочтению приглашал артистов с гражданским пафосом, слушал их с удовольствием и говорил: «Такого на радио ещё не было!». Фраза вошла в поговорку, и мы произносили её даже при виде очень большой задницы.

Уже при нас он написал прекрасную пьесу о Есенине, но Завадский с успехом для себя ставивший его «Зелёную улицу», даже не захотел прочесть её. Вот так.

От Пеньковского до Чайковского

У меня было два знакомых антиподных министра. Отвратительный и очаровательный. Министр нефтехимии Сабит Атаевич Оруджев и газовый министр Алексей Кириллович Кортунов (получивший во время войны звезду Героя за переправу через Днепр).

Записываю нервного Оруджева в его кабинете, и вдруг зафонил микрофон, причём зафонил подобием морзянки! А в разгаре было дело об английском шпионе, полковнике КГБ Пеньковском. Оруджев замер, и серьёзно спросил: «А вы не из компании Пеньковского?» Отвечаю: «Если и так – не страшно. Вы такой бдительный, что секретов советской нефтехимии не выдадите». Юмора он не воспринял, и с остервенением стал придираться к моим вопросам.

К дням профессиональных праздников готовились выступления министров. Прихожу с текстом к Кортунову. Прочёл он первую страницу и говорит: «Я же это читал в прошлом году!». Я ему в ответ: «А сколько раз вы по радио слышали «Сентиментальный вальс Чайковского?» Аргумент ему так понравился, что экземпляр он оставил у себя, и в дальнейшем шпарил по нему без запинки, меняя только названия и цифры.

Но министры – эпизоды. А рутина – в подготовке собственных «творений», редактировании слабых собкоровских материалов (исключение – передачи из Ленинграда и Киева). К людям Анатолий Алексеевич относился бережно. Редакция ценила это. Мы, «коммунары», перешли в обозреватели. Когда же скоропостижно скончался завкорпунктом в Гаване, реакция Сурова была мгновенной: «Ёська, а почему бы тебе не поехать туда? Ты же знаешь испанский». И сделал всё, чтобы впервые в советской практике беспартийный стал заведовать корпунктом за рубежом.

Дом без второй доски

Жил драматург Анатолий Суров на Маяковке, в прекрасной трехкомнатной квартире, в доме, где висит мемориальная доска Фадееву. Подвыпив, говорил, что такая же с его именем появится рядом. Мы бывали у него. И разговоры случались вполне «опасные». Скажем, по ТВ показывают, как публика в Большом стоя приветствует Никсона и Брежнева с супругами. «Советская действительность отличается от американской, как первые леди наших государств» – сказал я, а Суров тут же вдохновенно подхватил реплику. За это не посадили бы, но выгнали бы отовсюду и навсегда. Начальство же дёргало его за несоблюдение графика сдачи эфирных материалов, а он рычал: «Оперативность важнее ваших приказов». Неповиновение было агрессивным. И Сурова выпроводили на пенсию в день его шестидесятилетия.

Всё было в его доме. И неслыханное богатство (пьесы «Зеленая улица», «Бесноватый галантерейщик», «Учительница») шли в сотнях театров. Но когда пьяный Суров на избирательном участке перечеркнул бюллетень с кандидатурой Булганина, началась изоляция. А потом и удручающая нищета. За десять лет без заработка он продал всё до нитки. Немногие знали, кто волшебно вмешался в его судьбу. Восстановил в партии, Союзе писателей, определил на работу. Анатолий Алексеевич показывал нам одно ярославское фото, где он стоит в обнимку с секретарём горкома комсомола Андроповым (Суров был там редактором молодёжной газеты).

Нас разметало по миру. Лордкипанидзе отправился руководить корпунктом в Улан-Батор. «Али Баба» начал выпускать в Москве районную газету. Борщевский эмигрировал в Америку и стал работать на каком-то русском радио. Какучая возглавил в Останкино программу «Время». Сам же автор «поехал к Фиделю» чтобы рассказывать об успехах социализма на Кубе.

После недолгих пенсионерских лет, почти одновременно с женой, скончался Анатолий Алексеевич Суров, а через год – и их неженатый сын, не дотянув до тридцати. От дочери, жившей отдельно, оставался в квартире внук, который воспитывался с младенчества у деда. Но ни официально подтверждённые показания его матери, ни наши с Ольваром Какучая свидетельства в суде, ни заявления других знакомых суровской семьи не рассматривались. На жилплощадь нацелился руководящий «товарищ» из райкома КПСС. Ему и отошла квартира решением самого справедливого советского суда этого же административного района Москвы.

Ну, а «Божедомка» с ее развесёлой «Коммуной»? Много лет спустя, словно отдавая дань памяти своей выпускнице Елене Зуевой-Батиевой, на фасаде вновь перестроенного дома со стороны Делегатской улицы появилась вывеска «Московский стоматологический институт».