Страхи (третья часть)

0 Комментарии

Михаил ЮРЬЕВ, журналист-международник

СТРАХ ТРЕТИЙ – КАРЬЕРА

Всё у него складывалось замечательно – ходил он уже в «золотых перьях» и собирал обильные гонорарные жатвы Но главное было не в этом. Не в деньгах и гонорарах. Главное заключалось в том, что замаячила впереди очередная «долгосрочка». Та, к которой давно стремился: получалось - ехать вскорости Пете заведующим бюро Агентства в Мексику. Он уже предвкушал, постоянно носил в себе эту мысль, образ этот,  как приглашают его в кадры и объявляют командировку, только формально интересуясь, согласен ли; как начинается тяжёлая, нудная и в то же время сладостная процедура оформления. По Петиным расчётам, вызвать его в кадры должны были не позднее, чем через пару недель.

Шёл декабрь, началась первая перестроечная зима. Тотальные дефициты ещё не образовались, однако брожение в народе тихо, но уверенно нарастало. Уже некоторые газеты осмеливались пробовать на зуб монолиты КПСС и КГБ, оставляя обломками клыков лёгкие царапины на полированных гранитных глыбах. Общественность цокала языками в восхищении столь отчаянной отвагой. Эта кухонная цокающая песнь безумству храбрых поднимала тиражи. Рушились прежние печатные авторитеты, на их месте возникали новые.

Оптимистические ожидания переполняли Петю в том декабре: на горизонте возникла любимая страна, да и должность - только мечтать: выше заведующего бюро в загранаппарате Агентства позиции не было.

Вот в разгар этих ожиданий и обрушилась на него беда.

Наверное, сам чёрт понёс Петю в кабинет, где сидел Сашка Игнатьев, звать того на обед. Сашки в кабинете не оказалось – уже умотал с кем-то ещё. Время обеда Сашка не пропускал. Разгильдяй Игнатьев, когда дело касалось часа приёма пищи, становился пунктуален, как немецкий счетовод, а сам процесс именовал ласковым словом «покушать». Оттого в свои сорок с небольшим обладал он тяжёлым на вид, округлым брюшком, широкими, добрыми щеками и толстыми ляжками – мечтой нибелунга.

Игнатьева на месте не оказалось, зато никуда не делась его соседка по кабинету – болтливая, пустая и привязчивая, словно голодная дворняжка, Тая Панкратенко.  Девушка неказистая, костлявая, и нос туфлёй. Со своим личным счастьем у неё хронически не получалось, поэтому она самозабвенно сплетничала, интриговала и врала, устраивая личное счастье других. В тот день и в тот момент, когда он заглянул в их комнату,  сидела спиной к двери в колченогом редакционном кресле незнакомка – Петина беда.

Чёрные волнистые волосы, прямая спина, павлопосадский платок в алых цветах накинут на плечи…

Чуть повёрнута голова – маленькое, нежное ухо, вьющаяся прядь, высокая скула, длинные кверху загнутые ресницы…

Она ещё и не оглянулась на него, а Петино сердце уже сбилось с ритма и медленно пошло вниз, как поплавок при сильной поклёвке. Сделалось страшно. Хотел Петя захлопнуть дверь и пойти обедать. Унести ноги хотел, спокойно продолжить удавшуюся жизнь, но…

- Заходи, заходи, Завадский! – Возопила дура Панкратенко и шею вытянула, наподобие гусыни. – Вот, Танечка, познакомься: наш гениальный Петя. Я тебе о нём рассказывала… И ты, Петя, познакомься: это Танечка Григорян. Она в Болгарии живёт, в «София-пресс» работает…

Гостья крутанулась в кресле навстречу Пете, и он увидел сразу, одним взглядом, огромные, в пол-лица тёмные глаза, полные губы, ощутимо тяжёлую под свободной блузой грудь, стройные ноги, скромно сложенные вместе и переплетённые в щиколотках. Мгновенно увидел всё это Петя и мгновенно понял, что пропал. С первого взгляда уже знал: всё случится. Перед ним сидела и чуть иронично смотрела на него огромными глазищами его женщина. Персональная мечта. Предмет юношеских грёз. Прекрасная Маргарет, дочь Монтесумы, Татьяна Ларина, княжна Мэри, она же Кармен, она же Ассоль и Беатриче… Та, которую он ждал годы, но так и не дождался, женившись по необходимости перед первой «долгосрочкой». Впрочем, и женившись, продолжал ждать, вовлекаясь в длительные романы и короткие отношения. Искал, перебирал, но всё было не то. Не то. А вот сейчас в игнатьевском кабинете, через стол от дуры Панкратенко сидела она, та самая.

Петя покраснел, закашлялся, лихорадочно подыскивая, что бы такое сказать, умное, весомое и одновременно изящно искромётное. Не находилось ничего. Трагически. В голову лезли обрывки разной чуши. Дачный велосипед… Число сто тридцать восемь… «Летят перелётные птицы в осенней дали голу-у-убой»…

Она не помогала, молча рассматривала Петю. В упор. Ему захотелось прижаться спиной к выщербленной пулями стене, закрыть глаза и услышать последний залп. Героической смерти партизана захотелось Пете.

В кабинете повисла аура, с каждым мгновением всё более густеющая, наплывающая туманом боевых отравляющих веществ. Взмокшая от любопытства, от предвкушения новой сплетни, от таинства происходящего, Панкратенко безостановочно двигала зрачками от Тани к Пете и обратно, словно следила за шариком пинг-понга.

Наконец Татьяна сказала просто, с очень доброй улыбкой, сразу отменившей Петину гибель у расстрельной стены:

- Вы, Петя, наверное, обедать собирались? Пойдёмте вместе?

Он прокашлял нечленораздельное и притопнул правой ногой, что должно было означать радостную готовность всегда, отныне и присно и во веки веков…

***

- В воскресенье я улетаю в Софию, - сказала Татьяна, натягивая колготки и подпрыгивая в них в стойке борца сумо. – Слышишь, Петька? Я уезжаю.

- Надолго? – Отозвался Петя с обширного кожаного дивана, украшения корпункта «София-пресс» в Москве. Пребывал Петя в расслабленном состоянии. Шевелиться не хотелось. Думать – тем более. Порывы у Пети ещё не получались. Вопрос прозвучал формально и скучно. Будто отъезд Татьяны был ему безразличен.

- Ну, ты и поросёнок, - оценила она Петину индифферентность. – Недели на две. Начальство вызывает, и с турком моим нужно всё до конца оформить. Так что, вернусь уже незамужней девушкой. Не теряйся, Петечка!

Татьяна заметалась по приёмной, собирая разбросанные предметы туалета, свои и Петины. Свои она натягивала на ходу, как-то умудряясь всё делать одновременно – застёгивать лифчик, оправлять длинную, до щиколоток юбку, закалывать волосы на затылке. Петины комком перелетели на диван вместе с коротким и категоричным приказом:

- Вставай и одевайся! Пора!

- Свет зажги, я в темноте не могу, - всё ещё лениво прореагировал Петя, сделав вид, что встаёт.

- Какой свет, Петя! Хочешь, чтобы Славко прибежал?

Славко Василев – руководитель корпункта и Татьянин прямой начальник.  Шебутной, глупый и помпезный, будто цирковая обезьяна в гусарском мундире, он жил в доме напротив, как и многие иностранные журналисты, аккредитованные в Москве. Здесь же, в этом дворе на Грузинском валу, запечатанном постами переодетых в милицейское гэбэшников, размещалось и большинство их корпунктов.

Они с Татьяной, естественно, шифровались. В советской стране нравственность обеспечивалась административными мерами. За аморалку с зарубежным корреспондентом, Петю должны были вышвырнуть из Агентства с волчьим билетом.  А в корпункт они забрались по причине непреодолимых и характерных для эпохи развитого социализма бытовых трудностей. Встречаться было негде. Гостиницу при наличии московской прописки снять невозможно. Да, и снимешь, всё равно, в один номер без штампа в паспорте не поселят. Коридорные тётки на этажах бдительно отслеживают перемещения жильцов и после одиннадцати вечера колошматят в дверь номера, грозя написать письмо на работу. Колошматят и раньше, если чувствуют аморалку, а они её чувствуют всегда.

Петин роман длился почти два месяца, и за это время они с Татьяной успели обойти квартиры немногочисленных холостых друзей по два раза. Трижды ездили в близлежащие города – Владимир, Ленинград, Киев – и Петя врал дома насчёт командировок по приёму иностранных делегаций. Вообще,  врал он теперь обильно и легко. Дома и на работе у него не задерживалось, только и успевал, что запоминать, где и чего наговорил. Они дошли уже до студенческих обжиманий в подъездах и на вечерних сеансах в кино, когда Татьяна, вздохнув, предложила вариант корпункта, в котором работала.

- Слушай, Тань, а почему ты своего Живко турком зовёшь? Он что, и вправду, турок? – Вдруг вспомнил Петя, начав, наконец, одеваться.

- Потому что болгарские мужики в значительной степени турки, так же, как  русские мужики в значительной степени монголы, - с полемическим вызовом ответила Татьяна и вздёрнула подбородок.

- Ну, спасибо!

- Не за что! Кстати, Живко уже больше года не мой. Ты же знаешь, мы уже давно вместе не живём. Он – папашин, был, есть и, по всей видимости, будет. А папаша у нас, чтоб ты знал,  – член болгарского ЦК и редкостная сволочь. Сынок в него. Пьёт и руки распускает. Это он так ревнует, скотина…

- Хочешь, я ему в глаз дам?

- Вообще-то, хочу. Но не сейчас, как-нибудь потом, при случае… В Софию поедешь и дашь… Сейчас меня и так, скорее всего, за развод с работы попросят. Папашка нашему генеральному звякнет, и привет…

Бывая в Москве, Татьяна жила со старушкой-матерью в огромной квартире на Фрунзенской набережной, доставшейся им от недавно умершего отца – крупного чиновника со Старой площади. Маменька, воспитанная в старых добрых традициях армянского домостроя, конечно же, и помыслить не могла, что её поздний ребёнок, ещё не разведенная дочь, встречается с женатым мужчиной, отцом двоих детей. Поэтому приходилось один – два раза в неделю проползать по минному полю корпункта, или искать иные возможности для встреч.

Подобная неустроенность в отношениях с любой иной женщиной, уже давно охладила бы Петю и заставила искать долгие пути к отступлению. Резко он не рвал никогда. Расставания с предметом всегда давались ему с трудом – жалел он её, свой предмет, думал: «Как же она теперь без меня?»  У Пети никогда и мысли не возникало, что без него кому-то может быть лучше, чем с ним. Он просто не допускал таких гипотез.

С Татьяной всё было по-другому. Сложности только распаляли Петю и пробуждали радужные мечты о счастливом времени, когда можно будет оставаться вдвоём, не опасаясь Славко Василева, или неожиданного прихода холостого друга, у которого вдруг поменялись планы, или гостиничных тёток. Петя, чего раньше не приключалось с ним ни в одном из его романов, начал всерьёз подумывать о разводе. Он продолжал по привычке врать, объясняя жене причины своих утренних возвращений, выбегать на улицу в поисках телефонов-автоматов, когда нужно было поговорить с Татьяной, и, вообще, заметать следы. Но это перманентное враньё уже напрягало, уже отравляло жизнь. И это тоже был новый опыт – раньше адюльтерная ложь вовсе не казалась ему греховной, придумывалась легко и не мешала ощущать себя честным малым и порядочным мужиком.

От объяснения с женой удерживала его безумная любовь к сыновьям-близнецам. Два белоголовых шестилетних мальчишки держали его так крепко, что он плохо представлял себе, как сможет обходиться без них. И уж совсем никак не мог представить, что около них со временем появится чужой дядя, которого они, вполне вероятно, будут звать папой. Подобное предположение приносило физическую боль в области сердца, каждый раз неожиданную и резкую.

Жалеть же Петю было некому. Татьяна, с которой он как-то затеял разговор на эту тему, ответила легко, не задумываясь: «Да не переживай, Петька, никого ты не бросаешь! Будешь приходить к своим парням по выходным, брать на каникулы, на праздники… Миллионы папаш так живут, и никто не называет их плохими отцами». И всё. Вопрос она закрыла. Больше Петя с ней о близнецах не заговаривал. Но боль при мысли о расставании с мальчишками не проходила и не утихала.

Поэтому Петя тянул с решительными шагами, укоряя и слегка презирая себя за медлительность. Замечание Татьяны об окончательном разводе с «турком», садануло по нервам. Удар был тем более сильным, что Петя знал: торопится она из-за него, из-за Пети. Как и всякая женщина, Татьяна, заканчивая неопределенность в одном месте, тут же стремилась организовать определенность в другом. Однако и будущая семейная жизнь с Татьяной как-то не рисовалась в воображении, не складывалась.  Счастье у очага - каким Петя, сообразуясь со своими идеалами и воспитанием, представлял его, - казалось проблематичным. Сложным виделось ему семейное счастье с Татьяной Григорян. Петя не хотел себе признаваться, но чувствовал: Танька отводит ему роль ведомого, воздыхателя, обожателя и безотказного любовника. Мечтающая о карьере и славе Опры Уинфри, Татьяна просто не воспринимала иного расклада отношений, снисходительно позволяя любить себя. И только.

Впрочем, осознавая всё это, слушая впавший в лёгкое помешательство внутренний голос, шептавший ему на ухо истерические команды: «Бежать! Немедленно рвать когти!»; Петя, тем не менее, продолжал стоять у  омута. Уйти или, хотя бы, отодвинуться от края он был не в силах. Омут, как ему и положено, манил Петю бездонной своей глубиной. И ещё эта дурацкая нежность! Стоило ему только увидеть Татьяну или даже просто подумать о ней… Такую сильную и необоримую нежность он испытывал только к мальчишкам, когда они были совсем крошечными, беспомощными и удивлённо таращились на мир.

Что делать, как обходиться с этим половодьем, он положительно не знал. Черти, обитавшие в омуте,  накинули на него крепкий аркан, и Петя до замирания духа и до дрожи в коленях желал броситься к ним, в манящую глубину. Даже перспектива срыва долгосрочки в Мексику не могла отогнать Петю от этих тёмных вод. К счастью, оформление, по непонятным причинам, задерживалось, в кадры его ещё не вызывали, а он, в нарушение всех негласных норм, не суетился, не вынюхивал по высоким кабинетам и не нудил на ковре у главного редактора.

Мексика всегда была для него особенной страной. В те моменты, когда Петя задумывался о реинкарнации, он не сомневался, что прошлый свой визит на Землю  прожил мексиканцем. В отрочестве Петя зачитывался Густавом Эмаром, Томасом Майн Ридом, Генри Райдером Хаггардом – со страниц их книг вставал в его воображении удивительный, загадочный, романтический мир мексиканских прерий, индейских посёлков, отважных мужчин и прекрасных женщин. В этом мире хотелось жить; хотелось носить привязанную кожаными тесёмками к бедру кобуру с тяжёлым, холодным телом «кольта», сомбреро с серебряным позументом и огромные шпоры с перезвонами. Хотелось гарцевать на горячем, с бешеным оскалом жеребце перед волоокими сеньоритами в мантильях, не морщась пить крепчайший мескаль и постоянно искушать судьбу.

Говорят, там, наверху, оценивают искренность стремлений. Петю, судя по всему, оценили. Первая встреча с реальной страной, которой он в глубине души трусил, не разочаровала. И куда бы потом ни забрасывала его судьба, Мексика всегда излучала ему в душу особое тепло. Петя ощущал себя уютнее и комфортнее в Мехико, чем, скажем, в Париже или Лондоне, или Буэнос-Айресе. Когда он сообщал об этом во всеуслышание, над ним смеялись, ему не верили и считали, в лучшем случае, чудаком. Часто, для усиления сравнительных характеристик Мехико и Парижа, определение «чудак» произносилось с начальной «м».

***

После отъезда Татьяны прошла неделя, в течение которой они перезванивались каждый день. Болтали подолгу – Татьяна вызывала Москву и крайне небрежно обходилась с бюджетом братского агентства «София-Пресс». А Петя, естественно, вообще, об этом не думал. Как только раздавался звонок из Болгарии, он запирался в своём кабинете и полностью отключался от окружающей действительности. От звонка к звонку его тоска по Татьяне нарастала, он ходил невыспавшийся и злой, как медведь-шатун, и бросался на публику, которая подворачивалась под руку.

Потом звонки прекратились. Как отрезало.  На третью ночь Петя уже мысленно выл на луну. Выл тягуче, с колоратурными перепадами от экстремально низких до максимально высоких октав. Получалась эта песнь душераздирающе печальной. Но не только тоска одолевала Петю - тяжёлые, нехорошие предчувствия мучили его. В самом деле, что могло случиться? Ведь так не поступают – взяла и замолчала. Ни ответа, ни привета.

Петя позвонил в Софию Николо Димитрову.

Николо, не раз принимавший Петю в Болгарии, был в курсе их романа и сочувствовал ему деятельно и неутомимо, как опытная дуэнья. Но в тот раз он замямлил что-то невнятное, вдруг перестал хорошо понимать русский и, вообще, стремился свернуть разговор. Петя подумал, что Николо мается похмельем, и решил позвонить ещё раз попозже. Но попозже ему ответил чужой официальный голос и на ломаном английском сообщил, что «другарь» Николо Димитров неожиданно отбыл в командировку и теперь неизвестно, когда вернется.

Озадаченный Петя долго стоял с гудящей трубкой в руке. Вот тут-то и нарисовался Сашка Игнатьев. Он ввалился с вытаращенными глазами, отдуваясь, отчего стал невероятно похожим на почуявшую опасность рыбу-шар.

- Петька, есть серьёзный разговор, - вполголоса произнёс Игнатьев, затравленно озираясь в пустом кабинете.

- Раз есть разговор, пошли в пресс-центр, - мрачно ответил Петя.

- Ты что! Непонятно я сказал: се-рьё-ё-ё-зный разговор! - Сашкины щёки от возмущения раздулись ещё больше и грозили лопнуть.

Расположенный в смежном с Агентством здании и формально принадлежащий МИДу Международный пресс-центр был неподходящим местом для серьёзных бесед. Шутили, что там под каждой столешницей по шесть микрофонов, по числу мест, а за зеркалами, укрепленными над каждым столом, по шесть чекистов, которые фотографируют сетчатку глаза.

- Ладно, Сашка, остынь, объясни толком, в чём дело?

- Не здесь, - Сашка опять начал озираться так, словно предстояло ему отбиваться от толпы разъярённых зулусов.

Поехали в забегаловку-пельменную в переулке у Никитских ворот. Директор забегаловки был Сашкиным другом детства. Друг-директор, такой же обширный, как и сам Игнатьев, усадил их в своём кабинете и распорядился относительно фирменных жареных пельменей со сметаной, салатиков из свежих овощей, графина томатного сока и запотевшей бутылки «Столичной» с винтом.

- Ты, Пётр, парень очень умный, и я тебя искренне уважаю, - трагическим полушёпотом начал Сашка. – Но ты дурак, честное слово! Не обижайся. Столько красивых девок в Агентстве, а ты связался с Танькой Григорян! Не пойми чего: то ли болгарка, то ли наша… Замужем за цековским сынком… Танька в Париж на праздники ездит, как к себе на дачу… А советскую власть не любит и не скрывает, что не любит. Сейчас, вообще, учудила… Вот я тебя и спрашиваю, на фига тебе этот баян сдался? ты чем думал, когда трахаться с ней шёл?

- Но-но, Сашка, полегче. Выражения выбирай. А откуда тебе про Татьяну известно? Ведь тебе я ничего не говорил, да и шифровались мы …

- Грош цена вашим шифрам!  Вон, сука эта, соседка моя по кабинету, Тайка Панкратенко, днями целыми по телефону бубнит и по углам шепчется про Завадского с Григорян. Всё Агентство уже в курсе…

И правда, вспомнил Петя, как некогда вполне лояльные ребята в последнее время прячут глаза при разговоре, или как все дружно замолкают, когда он подсаживается со своим подносом в столовой. Взгляды странные вспомнил, намёки какие-то…

- Ладно, не шуми, - примирительно проговорил он. -  Мы с Таней давно уже не виделись, больше месяца. Как уехала она в Болгарию, с тех пор и не виделись. И вестей от неё никаких…

- Да пришли от неё вести, - Сашка поморщился и вздохнул. – А увидитесь вы, я так думаю, теперь не скоро…

- Саш, что случилось? Тебе что-то известно? Кончай кругами ходить! – Петя встревожился, подтянулся весь, напрягся.

- Ты, конечно, западные голоса не слушаешь, - скорее констатировал, чем спросил Сашка.

- Когда время есть, слушаю. Сейчас не до них…

- Ага, оно и видно…

- Ты долго ещё кота тянуть за хвост будешь, скотина! – Возмутился Петя.

Над головой у него уже грохотало и перекатывалось. Петя ждал грома и молний. Они и ударили.

- Опубликовала твоя Танька в «Нью-Йорк Таймс» статью. Разумеется, антисоветскую. Процитировала мемуары своего папочки. Оказалось, Павел Григорьевич заметки о нашей действительности писал… Клеветнические, конечно, и злобные… Скандал большой разгорается… Вот такие дела…

Петя вмиг утратил способность соображать, и только потряхивал головой, пытаясь вернуть сознание и остановить колокольный гуд, заполонивший её.

За что? Не предупредила, одна рванула на Запад. Подставила. Но почему, за что? Совсем ничего он для неё не значит, что ли?

Помимо горького недоумения, появился страх. Этот страх был ещё неясен, неопределён, однако он уже был.

Сашка жалостливо смотрел на Петины попытки прийти в себя, и рожа у него сделалась кислой и перекошенной. Толстые щёки дрожали, как желе над заливным судаком. Игнатьев, несмотря на свой вес и внушительные размеры, был человеком тонкого душевного склада, сентиментальным и добрым.

- Да, ладно, Петь, не переживай, - сказал Сашка, разливая сразу по полстакана  «Столичной». – Может, оно всё и к лучшему. С близнецами останешься, в Мексику поедешь…

- Да куда уж лучше, - Петя махнул водку залпом. Упала она плохо, замкнуло в горле, закашлялся, глаза затекли слезой. Он жестом показал Сашке, чтобы налил снова. И снова выпил до дна. Отпустило. Перевёл дух, продышался.

- Где она сейчас, не говорили? – Спросил всё ещё хрипло, севшим голосом.

- Да она сама в студии сидела… Вопросы ей задавали… А передача из Мюнхена была, - Сашка отвечал поспешно, даже немного угодливо. – Уехала Татьяна твоя на Запад, Петя. Дала дёру вместе с папиными дневниками. Днями в «Правде» или «Известиях» заклеймят. Сам знаешь: оголтелая клевета, злобная ложь, вода на мельницу… Готовься, в общем.

***

«Вероятно, Сашка прав, - думал Петя в такси по дороге домой. – Надо было тогда, в самом начале, определиться, рвать с ней или оставаться… И, если уж оставаться, то… оставаться… Теперь судьба всё решила. А шанс изменить жизнь был…  Танька мне его протягивала… Ждала, что ухвачу… Вот и сплыл, шанс этот… Был да сплыл… Теперь, что ж… Теперь в Мексику…»

Тёмная, с редкими пятнами фонарей и блеклыми квадратами витрин, Москва маслянисто блестела за окнами машины грязью и слякотью позднего марта. В пропахшем бензином тепле Петины мысли путались и быстро угасали. Глаза закрывались, клонило в сон. Вторая бутылка «Столичной», которую им подали по Петиному настоянию и вопреки поскуливанию Сашки, прижимала мозги избыточным атмосферным давлением. Но отключиться не получалось. Из души сочилась полынная горечь, будоража несбывшимся. Он ещё долго потом мучился бессонницей.

Наутро после посиделок с Игнатьевым, его вызвали в кадры и предложили должность заведующего бюро Агентства в Мексике. Словно ждали, пока Петя разберется со своими чувствами и определится окончательно, чего хочет. И всё пошло по накатанной. Всё решалось и совершалось помимо его воли. Точка возврата была пройдена, ничего изменить Петя уже не мог  - подобные метания в Агентстве  были попросту недопустимы. Приказы и распоряжения обратной силы не имели. Для их пересмотра нужны были такие обстоятельства, что и врагу не пожелаешь.

Тучи над Петиной головой, пророкотав громами, просверкав зарницами, стали потихоньку очищать небосвод. Ни «Правда», ни «Известия» так и не выступили по поводу новообразованной диссидентки. Очевидно, Татьяна не дотягивала до главного калибра. Недели через три скандал с мемуарами Таниного отца незаметно, словно осенний лист, слетел со страниц изданий и затих в эфире. В СССР набирала силу гласность, и диссидентство стало повсеместным.

Будучи человеком трезвым, Петя, конечно, понимал, что, с официальной точки зрения, здорово набедокурил. И к нему опять возвращался страх. Но сейчас страх уже был ясен и конкретен. Петя просчитывал последствия и возможные санкции, если всё всплывёт, и ему становилось нехорошо. Иногда он злился на себя, а ещё больше на Татьяну. Иногда вновь недоумевал и сомневался, пытаясь найти какие-то оправдания: может, обстоятельства вынудили её поступить так, а не иначе… может, прижали её болгарские гэбэшники по команде тестя, вот она и удрала… может, мало ли ещё что…

Он уже прошёл выездную комиссию парткома, когда гром ударил ещё раз.

Эта своя, «карманная», комиссия была лёгким барьером. Для Пети, которого знало всё Агентство, парткомовские «пограничники», вообще, никаким барьером и не были. Так, проформа. Он даже и не готовился к ней. Вот перед комиссией ЦК придётся попотеть, вспомнить решения съездов, итоги пятилеток, речи Михаила Сергеевича…

Он как раз вернулся из парткома к себе, когда раздался звонок городского телефона. И, даже ещё не снимая трубки, Петя почувствовал тревогу и какую-то напряжённость в этом звонке, нёс он в себе ясно ощутимую угрозу.

- Пётр Сергеевич? – Поинтересовался незнакомый голос в трубке. – Беспокоят вас из Комитета государственной безопасности…

Незнакомец деликатно помолчал, предоставляя Пете возможность освоиться с действительностью.

- Слушаю вас, - Петя старался говорить спокойно. Но голос дрогнул. Едва заметно. Чуть сбился с ритма.

Собеседник заметил, не пропустил. Довольно хмыкнул.

- Называйте меня Иван Иванович. Поговорить бы нам нужно, товарищ Завадский.

- Отчего же не поговорить. Давайте поговорим, Иван Иванович, - Петя уже взял себя в руки и даже слегка обозначил интонацией сарказм, произнося имя собеседника. Позволил себе…

Сарказм, видимо, не понравился. Обладатель эпического имени заговорил резче, добавил металла:

- Ровно через час вам нужно быть на Фрунзенской набережной. Отсчитайте седьмой фонарь от моста в сторону Лужников. Там и стойте у парапета. К вам подойдут…

- Кто подойдет? вы?

- Не важно, подойдут…

Подошедший Иван Иванович неожиданно оказался совсем блеклым и молодым - всё в нём, да и на нём тоже, было бесцветным, сереньким, неопределённых оттенков. Походил он на бледную невзрачную моль. Румянца не было на Иване Ивановиче, жизни в нём не ощущалось, напора, радости. Скучно, уныло, одинаково выглядел этот боец невидимого фронта. Бледные глазки-льдинки на бледном же остреньком личике; из-под потрёпанной кроличьей шапки – серые жидкие волосёнки вразброд, куртка линялая, неглаженые, растянутые на коленях брюки в тон волосам… Рабочий посёлок какой-то, спальный район, а не офицер секретной службы, тайных дел мастер.

Однако удостоверение он показал. Издалека. Фамилию пальцем прикрыл, только фотография и мелькнула. Вроде, похож… Да Петя особо и не вглядывался. Не в том состоянии духа пребывал, чтобы бдительность проявлять. Стоял он у парапета и подрагивал. Кажется, и недолго Ивана Ивановича этого ждал, а вот - продрог. Или от внутреннего напряжения трясло? Нерв колотил? Кто его знает, только дрожал Петя, как кролик в панике. За спиной его стыла под мартовским сырым ветром чёрная река, на другом её берегу безнадёжно зависло колесо обозрения над Парком культуры.  Конькобежные дорожки уже растаяли, и набережная на той стороне была пустынной. Впрочем, и на этой стороне, где стоял Петя, народа почти не было – мало оказалось желающих гулять на ветру.

Тот ли это был Иван Иванович, который с ним по телефону разговаривал, другой ли – Петя не задумывался. Мало ли на Лубянке Иванов Ивановичей! В любом случае, был он лишь промежуточным звеном:

- Вас хотят видеть, Пётр Сергеевич, - строгим голосом сказал Блеклый. – Надеюсь, время у вас найдётся.

Последнее предположение он выдал голосом, в котором не чувствовалось ни сомнения, ни вопроса.

- Кто хочет и где? – Петя тоже старался говорить по-деловому, уверенно и строго. Но получалось у него плохо – прорывалось что-то заискивающее в интонации, в голосе.

- Вот на месте всё сразу и узнаете, - ещё строже, чем прежде, ответил Иван Иванович и призывно махнул рукой.

Через минуту около них скрипнула тормозами невесть откуда вывернувшаяся белая «волга». Петя пожал плечами и устроился на заднем сидении. Иван Иванович сел рядом. Дорогой они молчали. Блеклый смотрел перед собой, не поворачивая головы, а Петя гадал, куда его везут и зачем. Профиль Блеклого напоминал  морду крысы – длинный нос и резко уходящий книзу подбородок. Впрочем, наверное, Петя смотрел на него предвзято – с перепуга. Позднее он понял: весь этот спектакль, напоминавший операцию по аресту крупного шпиона, они проделали, чтобы напугать и ошеломить. И драматический эффект рассчитали точно – мысли у Пети, пока они ехали, были невесёлые. Мрачные мысли одолевали Петю. Виделась ему тюрьма, какой он запомнил её после экскурсии в Петропавловскую крепость: длинный, в синей казённой краске коридор с тёмными железными дверями одиночных камер…

Отлегло, когда машина остановилась у гостиницы «Москва».

В ресторане на втором этаже гостиницы, на антресолях, поднялся ему навстречу из-за стола улыбчивый, высокий, красивый. Представился Пал Палычем.  «Бедновата у них фантазия на имена, - подумал Петя. – Или напрягаться не хотят?» Сам Петя назвал бы этого улыбчивого Леопольдом Карловичем – такой он был весь зарубежно-импортный, подтянутый, элегантный, с шёлковым платочком на шее. Прямо эстонский эмигрант в Канаде.

Стол был не очень. Но водка, тем не менее, оказалась холодной. Выпили за знакомство, и тут обнаружилось, что Пал Палыч, или Леопольд Карлович, давний Петин поклонник. Следил, так сказать, за творчеством, читал… Петя, конечно, понимал, что Леопольд этот эстонский просто хорошо к встрече готовился, но, всё равно, сделалось приятно.

Обсудив Петины успехи на профессиональном поприще, Пал Палыч плавно перешёл к вопросам гражданского долга и патриотизма. Под патриотизм и долг выпили по второй. Пал Палыч начал рассказывать о происках и вражеском хитроумии. У Пети на нервной почве от двух рюмок голова поехала, но и такой, в движении пребывающей, он, наконец, сообразил: «Ха, да ведь меня вербуют! Вот это поворотец!» Смешно ему стало – ну, точно, как в детективной книжке.

- Лео… Виноват… Пал Палыч, меня агитировать не надо. Я – патриот, хоть коротко не стригусь и вот, борода у меня, - сообщил Петя со всей возможной серьезностью. Вело его похохмить.  Неудержимо тащило на юмор. Сам чувствовал: не тот тон берёт, неуместный и даже опасный, учитывая обстоятельства. Однако поделать с собой ничего не мог. Понесло Петю, как Бендера:

– Если Родина прикажет, – всегда! Но бумаг не подписываю и о коллегах донесения не составляю… Не мой жанр… Вот за линию фронта – пойду… В рукопашную готов… пехоту, армию только вспомнить нужно… приёмы штыкового боя…

- Ну, будет, Пётр Сергеевич! Будет Ваньку-то валять! – Строго сказал эмигрантский Карлыч и ладонью по столу прихлопнул, как учительница перед разбушевавшимся классом. – Вы, уважаемый Пётр Сергеевич, столько художеств нарисовали, что другому до конца жизни хватит. Вам бы призадуматься, как дальше жить будете… кочегаром.

- Отчего же кочегаром? – Поинтересовался Петя.

- А больше вам ничего и не светит, если мы вашему делу ход дадим. Ни Агентства вам, ни Мексики… Вообще, вечный вам невыезд и никакой журналистики… На версту не подойдёте к профессии… Вы уж извините, что я так откровенно, но мне показалось, вы не всё правильно понимаете… Неверно ситуацию оцениваете… Ведь Татьяна Павловна Григорян не просто грязную статейку, пасквиль на свою Родину опубликовала. Она закон о государственной тайне нарушила… Павел Григорьевич, её отец, такой номенклатуры был товарищ, что она обязана была все его бумаги в соответствующие институты передать, о чём её предупреждали. А она мало, что утаила – ещё и гласности предала… Вы же, Пётр Сергеевич, рядом были и свободно могли вашей пассии содействие оказать. О моральной стороне дела я уж и не говорю, в таких вопросах партком и местком должны разбираться… Ну, мы просигналим, они и разберутся. За ними не пропадёт. Вот об этом и подумайте. Я сейчас отойду позвонить, а вы думайте пока…

Он ушёл вглубь ресторана упругим, спортивным шагом удачливого, не отягощённого сомнениями человека. Наверное, таким он и был, этот импортный Пал Палыч. А, может, только притворялся, марку держал. При такой работе – живых людей в ведёрке топить – без нервов и комплексов не обойдёшься. Ну, да Бог с ним. Мысль Петина, мятущаяся во время обличительной речи канадского эстонца - или эстонского канадца? -  и застрявшая патефонной иглой в этой бороздке, наконец, съехала и, совершив круг, вернулась к непростой ситуации, в которой он оказался. Вернее, в которую закинул его Татьянин фортель. «Что делать? Делать что?» – Безостановочно спрашивал он себя и не находил ответа. Да и быть его не могло у Пети, ответа. Ничего от него не зависело. Сейчас решал Пал Палыч – придавить Петю ладошкой, чтобы быстрее нахлебался, или вытянуть за шкирку из ведра, мокрого, жалкого, перепуганного.

Можно сколько угодно геройствовать, когда всё уже благополучно завершилось, а поблизости нет свидетелей твоего поведения в кризисный момент. Петя сидел, ждал Пал Палыча и боялся, в панике повторяя и повторяя про себя этот жуткий рефрен: «Что делать? Делать что?». Проклятый безответный вопрос, подкинутый в девятом классе занудой Чернышевским, вертелся в воспалённых Петиных мозгах, сбивая более практичные мысли, нет-нет, да всплывавшие в них.

Рушилось всё, семья, работа, будущее, вся жизнь летела в тартарары. И Пете стало страшно до неприятных позывов в животе.

Вернувшись к столику, Пал Палыч взглянул на Петю, как Пигмалион на Галатею, как пекарь на пирог. Увиденным остался доволен. Очевидно, убедился, что Петя дошёл. Испёкся. И корочка подрумянилась. И охота шутить у Пети пропала.

- Ну, Пётр Сергеич, вижу, вы ситуацию прочувствовали, - бодренько и задорно проговорил Пал Палыч, разливая водку по рюмкам. – Давайте за взаимопонимание!

- Что, собственно, от меня сейчас требуется? – Петя, естественно, не разделял оптимизма Пал Палыча, и чокаться не торопился.

- Ничего особенного. Считайте, на этот раз мы вас предупредили. Занимайтесь своим делом, пишите. Радуйте, так сказать, читателя… Но больше встречаться с Григорян мы вам не рекомендуем. Только по нашей просьбе. Вполне возможно, она или кто-то по её поручению захочет вас разыскать. Мы должны быть в курсе, и подскажем, как поступать дальше… В Мехико к вам подойдут, передадут от меня привет. Не забудете, как зовут? – Пал Палыч весело подмигнул.

- Да по гроб жизни! – Искренне и облегчённо воскликнул Петя.

***

Пал Палыча он никогда больше не видел. А вот с Блеклым, с Иваном Ивановичем, встретился. Было это уже в конце девяностых. Петя подрабатывал корреспонденциями для одной уважаемой иностранной газеты и вышел на интервью с крупным чиновником, во многом определявшим нашу внутреннюю, да отчасти и внешнюю политику. Как только оказался Петя в его огромном, как карта России, кабинете в Белом доме, так сразу и узнал. И фигуру его невзрачную, и голос… Удивительное дело – сколько раз до этой встречи видел его Петя по телевизору, на фотографиях, однажды даже на пресс-конференции, и не узнавал. А стоило увидеть близко – тут же признал. Блеклый его, к счастью, не вспомнил. Хотя, может быть, и вспомнил, да виду не показал: сдались ему всякие неприятные мелочи из прошлого.

А тогда, примерно через год после его приезда в Мексику, в офисе бюро раздался звонок. Звонок, как звонок. Секретарша Селия недовольно высказала в трубку: «Сеньор, вас какая-то дама из Нью-Йорка спрашивает…»

Селия часто бывала недовольна – к ней приближался критический возраст, и оттого заметно портился характер.

- Из Нью-Йорка? Что за дама? – Удивился Петя.

- Не знаю, она по-испански не говорит. Только по-английски. Соединять?

- Да, - ответил Петя твёрдо.

И сразу же сообразил, какая дама могла звонить ему из Нью-Йорка:

- Петька, ну, наконец-то! Я соскучилась! Хочешь, прилечу завтра?

Будто ничего не случилось, будто и не было полутора лет разлуки. Всё прежнее нахлынуло, навалилось на Петю радостной волной. И он уже был готов заорать: «Танька! Я тоже! Я тоже скучаю! Как здорово, что ты нашлась! Я уже осатанел выть ночами на луну! Завтра! Конечно, завтра встречаю тебя в аэропорту!»

Но тут встало перед ним импортное, гладкое лицо Пал Палыча-Леопольда Карловича и весёлые его глаза при прощании. Петя вмиг взопрел и, тяжело выдавливая из себя каждое слово, произнёс:

- Нам лучше не видеться больше, Татьяна Павловна. И не общаться…

- Хорошо, - ответила она и, не прощаясь, положила трубку.