Михаил ЮРЬЕВ, журналист-международник

Все ситуации и персонажи этой книги являются вымышленными. Если кто-то вдруг обнаружит их совпадение или сходство с реальностью, это следует расценивать исключительно, как плод фантазии и работу воображения.

Автор

Страх второй, профессиональный – «ГАЛАРЕТКИ»

- Не пойдет, - сказала Анна Германовна Ядецкая. Приговорила обыденно и бесповоротно, в духе «ревтройки». – Этот материал не пойдет, Петя…

Анна Германовна, с точки зрения Пети Завадского, очень и очень высокое начальство – замглавного редактора Главной редакции Латинской Америки головного внешнепропагандистского Агентства Советского Союза. Немного длинно и излишне торжественно, однако из песни слова не выкинешь.

Подразделения Агентства назывались главными редакциями. Посторонний мог бы подумать, что были еще какие-то редакции, не главные. И напрасно. Не главных редакций в Агентстве не было. Даже те, что не носили в своем названии определения «главная»,  его подразумевали.

В главных редакциях  сидели главные редакторы и  заместители главных редакторов. Это были средние и нижние скамьи номенклатурного ареопага, младшая боярская дума - дети боярские, думные дьяки, стольники, постельничьи... Архонты и Рюриковичи сидели выше, скрытые облаками. Назывались эти полубоги и небожители зампредами – заместителями председателя правления Агентства. На вершине горы обитал солнцеподобный и огненноликий Председатель. Не важно, как он выглядел в человеческом обличье, как бы ни выглядел, воспринимать его все были  обязаны солнцеподобным и огненноликим, ибо эти качества приобретались вместе с должностью. Простые смертные, всякая агентская мелочь и шантрапа, его почти и не видели. Так, по престольным революционным праздникам, на торжественных собраниях восходило красное, в смысле красивое, светило на трибуну, зачитывало доклад и вновь скрывалось в горних высях шестого этажа.

Конечно, Петя, который еще не перевалился из грудничкового разряда стажёров в ползунковый - младших редакторов, полагал Анну Германовну высшей властью.  Смотреть еще и поверх Анны Германовны не позволял Пете угол крепления головы к шее – не задиралась она у него выше.

Тем не менее, в ответ на приговор Петя возник. По его мнению, статья приближалась к гениальной; и по языку, и по мысли, и по подбору фактов.  Так считал Петя. Поэтому кровь прилила к его лицу, а щеки запылали:

- И что же в материале не так, Анна Германовна? Что не так-то? – Нервно и отчаянно, даже с некоторым намеком на героизм: «Умираю, но не сдаюсь!», вопросил Петя.

Снисходя к его нежному возрасту и малому опыту в построении отношений, А.Г. - выговаривать каждый раз Анна Германовна, язык сломаешь -  раскрыла формулировку, чего обычно не делала никогда:

- Не пойдет потому, что не пойдет, Петечка…

Уменьшительно-ласкательные суффиксы в речи А.Г. означали благорасположенность, готовность помочь, объяснить, мягко направить и удержать от ошибок. Вообще, пребывая в хорошем настроении, А.Г. любила сыграть роль добрейшей Матушки-Гусыни, которая  просто обожает своих неразумных крошек.

Если же А.Г. под хвост попадала шлея, маленькие глазки её начинали светиться изнутри - мерцали злыми огонечками, - широкие, вислые щеки приобретали апоплексический цвет варёной свёклы, а короткие пальцы сжимались в пухлые, но достаточно увесистые кулаки. И вся она была коротенькая, пухлая, широкая и увесистая.

За плечами А.Г. было славное боевое прошлое  фронтовой медсестры, и где-то в глубине души она была прямым, честным и незамысловатым человеком. Таким бы могла и остаться, но её увлекла журналистика. Вернее, сначала она вышла замуж за известного публициста и редактора одной из московских газет Виталия Ядецкого, и уже после этого открыла в себе талант. Ядецкий, промучившись десяток лет с её тягой к перу, в конце концов, развелся и, в качестве отступного, пристроил свою теперь уже бывшую во вновь созданное Агентство. Здесь её тоже вскоре не поняли, поэтому пошла А.Г. по партийной линии, сделавшись со временем парторгом редакции. Естественно, вечное непонимание, постоянные интриги и коварные козни врагов сделали А.Г. страшно нервной и вспыльчивой. Главный не то чтобы очень уж боялся её, но судьбу предпочитал не испытывать – когда А.Г. пребывала в раздражении, запирался у себя в кабинете и никого не принимал.

Главный у Пети, вообще, был человеком чрезвычайно осторожным, а в определенных ситуациях, касающихся, например, подписи под выездной характеристикой сотрудника, даже пугливым. Гнев Ядецкой ужасно портил ему настроение и выбивал из колеи на целый день. Неудивительно, что он старался избегать потрясений.

Ядецкая служила третьей ступенью проверки. После неё материалы читал Главный выпуск и редакторы переводов. Но переводы занимались, в основном, своими лингвистическими проблемами и в идеологию особенно не лезли. Зато предваряющие их четыре ступени строго следили за соответствием материалов идеологическим нормам и установкам. И не дай Бог! Даже страшно подумать… Если крамола просачивалась… Конечно, по недомыслию. Только по недомыслию; преднамеренность исключалась в принципе – психушки тогда работали исправно. Однако, ведь, и простота бывает похуже воровства.

Проворовавшихся подобным образом отводили в кабинет зампреда К.А. Федюнчикова на шестом, небесном, этаже. Константин Александрович носил на плечах под пиджаком, вместо крыльев архистратига, весомые, а иной раз и просто тяжкие, эполеты генерала КГБ. Главной его обязанностью в Агентстве было блюсти. Вменялись ему и другие, помельче: пресекать, не допускать, реагировать, вовремя сигнализировать… Но блюсти считалось в верхних верхах, куда и ангелы редко залетали, основной, важнейшей и, заметьте, креслообразующей функцией. То есть, без нее, без этой функции, К.А. Федюнчиков, хоть и генерал, в Агентстве был не нужен.

Блюсти означает карать. В назидание, чтобы неповадно. Мягко, по-отечески, или жестко, вплоть до отправки в Макаровы угодья на совместный с ним выпас телят. Конечно, в подвал, как при Иосифе Виссарионовиче, уже не водили, но неизвестно, как лучше: сразу отмучиться, или прозябать всю жизнь в газетке консервного завода, расположенного в далеком городе Мухосранске на границе вечной мерзлоты.

Из кабинета К.А Федюнчикова проштрафившиеся выходили уже с головой подмышкой, и часто заметно хромая. Года через два-три голову привинчивали обратно, а вот хромота оставалась надолго, и человек становился либо невыездным вообще, либо выездным ограниченно – разрешали ему съездить в Монголию, в Болгарию, реже на Кубу. Идешь, бывало, по бесконечному агентскому коридору, навстречу тебе – человек. Вроде, нормальный, даже бодрый, и бежит резво, и  улыбается чему-то своему, а приглядишься внимательнее: вот она, печать Федюнчикова, - хромой, как Тамерлан.

Пока Петя питался исключительно материнской лактозой и лишь начинал постигать хитросплетения профессии, безапелляционность приговора: «Не пойдет!» казалась ему откровенным идиотизмом. Вполне возможно, за агентскими стенами и сам приговор, и манера его вынесения  действительно так и смотрелись. Но что могли понимать мирские в пропагандистской работе! Петя, хотя и надеялся вскоре получить чин младшего редактора, все же, оставался еще человеком мира, еще не прошел он обряд пострига и приобщения к таинствам. Поэтому возникал и возмущался. Даже, когда приговор этот выносился не тонкими и бледными губами А.Г., а невозможно соблазнительными устами Инги Колокольчиковой.

Если в приговоре Ядецкой гремели Зевесовы громы и звенели доспехи Ареса, то аналогичный по смыслу вердикт Петиного непосредственного начальника Инги Колокольчиковой звучал гимном Афродите.

В свои сорок с лишним, Инга претендовала на двадцать пять, поэтому все в ней было на грани гротеска: взбитая блондинистая «бабетта» с кокетливым бантиком; девичьи мини-юбки, высокие каблуки и умопомрачительные панорамные декольте, больше говорящие, чем скрывающие; ультрамариновые, как воды Карибского моря, тени на веках и помада, оттенком своим вызывающая слуховые галлюцинации на мотивы оперы Бизе… Однако это буйство красок, этот крик, способный превратить любую даму в вульгарную особу с откровенными намерениями, удивительным образом шёл Инге и сообщал ей куда как больше женственности, прелести и притягательности, чем обычно отмеряет природа представительницам лучшей половины человечества.

А яркость оперения на фоне серенького ситчика советских небес и всеобщего унитарно-вороньего стиля в одежде требовала от неё смелости, духовной раскрепощенности и усиленной работы слюнных желез – они обеспечивали её отношение к обывательскому мнению.

Инга была супер-женщиной. Может быть, единственной на всем пространстве Советского Союза. Ну, хорошо, в Москве у нее было мало соперниц.  Ладно, но в Агентстве с нею уж точно никто не сравнился бы.

Во-первых, фигура: абсолютная копия Мэрилин Монро, и походка с плавным перетеканием бёдер оттуда же, из «В джазе только девушки». Во-вторых, белая, матовая кожа, полные губы, будто произносящие долгий, бесконечный звук «О-о-о», и чистой, глубокой воды серо-голубые глаза, один взгляд которых высекал из мужиков фейерверки похоти. В-третьих, и это, пожалуй, главное, Инга была свободна и независима. Свобода её покоилась на твёрдом неприятии замужества, как повторного опыта, - один раз сходила, и хватит. А независимость она обеспечивала наличием двух  любовников – в Москве и в Мехико.

Один  - ну, очень большой, даже подумать страшно, партийно-номенклатурный деятель, другой – мексиканский мультимиллионер. Благодаря первому, Инга открывала большинство московских дверей очаровательной ножкой и обладала иммунитетом на начальственный гнев. Второй не менее пяти – шести раз в год направлял ей через посольство приглашение в Мексику, в Штаты или в Европу «на переговоры». Он оплачивал все счета, которые Инга из скромности называла командировочными. Правда, уже тогда магнат неприятно удивлялся московской дороговизне, однако платил, не морщась. Получив билеты на самолёт и ваучер на апартаменты люкс в пяти звёздах, - загранпаспорт был у неё постоянно - Инга, прощально поведя роскошными бёдрами, исчезала за паспортным контролем Шереметьево-2, оставляя за собой головокружительный шлейф настоящего французского парфюма и неодолимого женского шарма.

В подчинённом ей «малом серале», состоящем из стажёров, младших и просто редакторов, поселялось в такие моменты уныние, и шелестели вздохи. Дело в том, что Инга не ограничивала свою личную жизнь официальными контактами с Кремлем и Акапулько. Во вверенном ей отделе, где работали одни мальчики, и куда путь девочкам был заказан от века, она держала себя, как султан в гареме. Поэтому одним недоставало мягких, теплых, бархатных отношений «бабьего лета», когда знойные страсти уже отгорели, успокоились и улеглись, сменившись взаимной симпатией и родственными чувствами по линии «милая тётушка – племянник». Другие жили ещё предвкушением чего-то шикарного, сладостно-пикантного, необычайного чего-то, и всякая помеха, задержка на пути к мечте ввергала их в тоску.

Очередному фавориту Инга присваивала загадочный зоо-ихтиологический титул «кыска-рыбка». Петя, воспитанный в пуританских традициях и оттого почитавший секс занятием весьма скучным и утомительным, получив эту самую «кыску-рыбку»,  просто охренел. Долго, недели две или три, пока длилось их лето страстей, Петя ходил с тихой, идиотской улыбкой на устах, плохо понимал с первого раза и зевал до вывиха челюстей. Днём Инга милостиво отпускала его отсыпаться, но к вечеру приказывала быть. И смотрела при этом так, что Пете хотелось в табун, к кобылицам. И немедленно. Он сильно похудел и совершил для себя множество открытий – например, что у него есть талант к этому делу, во всяком случае, так говорила Инга; что секс рождает радость и море эмоций; что в Ингу нельзя не влюбиться на всю жизнь, но лучше не надо…

Ещё Петя тогда же узнал, вернее, Инга ему объяснила в одно из мгновений затишья и неги, что, вступив в игру и пользуясь её преимуществами, следует придерживаться правил, а не пытаться их менять.

- Ты, Петюня, кыска-рыбка моя, перестань возбухать, когда Анька заворачивает тебе материалы, - томно поучала Инга, привольно раскинувшись на широченной, как палуба круизного лайнера, кровати, покачивая алебастровой белизны ногой с гладким, блестящим коленом.

Когда они распадались, Инга, уступая Петиной скромности, набрасывала простыню. Но простыня ложилась на неё как-то по-особенному. Странно как-то раскладывалась по ней простыня.  По философии Инь и Ян. Единство и борьба противоположностей: вроде бы, и прикрывала простыня сверкающую Ингину наготу, но, с другой стороны, еще больше подчёркивала и выделяла все соблазны её тела. Поэтому Петя очень трудно сосредотачивался, держал себя настырно, суетливо и беспокойно. Инга, мягко, но решительно отстраняла его руки, упорно продолжая просвещать и обтёсывать. Добра ему хотела:

- Ну, завернула… Подумаешь, расстройство! Переделай, как скажет, и помалкивай. Мотай на ус лучше, чего и как. Тебе, Петюня, здесь всё могут простить, даже аморалку… Если, конечно, не наглеть, - тут Инга сладко потянулась и хихикнула. – Одного никогда не простят: прокола. Ну, в смысле идеологии: политика партии и правительства… Понимаешь, о чём говорю?

- Инга, ну, Инга, - нетерпеливо ныл донельзя воодушевленный двуличной простыней Петя.

- Да, подожди ты, слушай… Петька, отстань! Рассержусь, больше не получишь! Слушай: бойся проколов. Допустишь один – два, и все, ты – человек конченый. Метлой из Агентства погонят, а то и с волчьим билетом в зубах пойдёшь. Кочегаром в котельную, или в диссиденты, водку по интеллигентским кухням жрать… Так что, ты, мой милый, на Аньку не злись,  она, хоть и дура, но нюх у неё рабоче-крестьянский. Крамолу на три метра под землей видит. Врубаешься, или повторить?

Петя, в конце концов, врубился и перестал возникать и возмущаться по-поводу безапелляционности приговора: «Не пойдет!».

Вскоре он и сам стал понимать, какой материал пойдет, а какой – нет, что стоит писать, а что лучше обойти, не заметить.  Постепенно в нём выработалось некое чутьё. Сначала оно несло в себе лишь безотчётный страх перед кабинетом К.А. Федюнчикова и вечной хромотой. Однако со временем все более и более становилось чем-то вроде инстинкта, частью натуры, чертой характера. Тогда в Петином лексиконе ещё не было слова «самоцензура», - то ли не появилось оно ещё в профессиональном обиходе, не придумали; то ли Петя просто его не знал, - поэтому сначала он никак не называл своё шестое чувство, даже в мыслях. Это новое ощущение, в отличие от тех, тоже новых, которыми одарила его Инга, не было ни приятным, ни интересным. Напротив, способность предчувствовать негативные последствия и угадывать ловушки, притаившиеся в простых, на первый взгляд, текстах, злила и беспокоила Петю: она меняла его характер, привычки и даже мировоззрение; и Петя не мог не замечать этих перемен.  Но, принимая с подачи Инги, эту благоприобретенную способность, как важнейшее, если не самое важное, условие успешной работы в Агентстве, он не мешал ей расти и развиваться.

Позднее появилось и название новшества – звучное, но совершено бессмысленное слово «галаретка». Петя не помнил, откуда и при каких обстоятельствах оно пришло к нему; видно, приглянулось – вот и осело в памяти, наряду с прочим хламом, который в изобилии водится у каждого на чердаке. Бесспорно, было в этом слове что-то польское или чешское, родное что-то, славянское, и на очень общем уровне даже слегка понятное. Чувствовалась в нём некая информация. Так, необъяснимо, и начал Петя называть вызревшую в нём способность – «галаретка».

Впрочем, самые здоровые, мясистые и клыкастые «галаретки» обитали в недрах номенклатурных работников, ибо зрели они, всё же, на страхе. А у начальства страхов неизмеримо больше, чем у рядовых. Петя, к примеру, отвечал только за те материалы, что сам писал или редактировал, Инга - за творчество дюжины балбесов своего отдела, главный редактор - уже за пять дюжин перьев, или сколько их там было в редакции. Груз ответственности зампредов измерялся сотнями…

«Галаретки», которые паразитировали в рядовых сотрудниках, были не только мельче, но и примитивнее своих административных товарок. Для спокойного, уверенного и бесконфликтного вращения номенклатурной оболочки в высших сферах требовалось куда больше изворотливости, хитрости и осторожности. Зачастую, «галаретки», сидевшие в начальстве, оказывались значительно умнее своих носителей.

***

 

Петя уже сорок минут маялся в приёмной курирующего зампреда Армена Кареновича Погосова. Главное, сам вызвал, а теперь вот, жди… Одна радость – поболтать с погосовской секретаршей Аллочкой. На неё и просто смотреть-то – сплошное удовольствие: такая она фигуристая, плотненькая, налитая… Да и вовсе не глупенькая, как можно было бы ожидать, принимая во внимание должность и цветущий вид… Поговаривали в Агентстве про неё и про шефа… Но стоит ли верить всякой молве!

Аллочка уже пришла в явное возбуждение - глазки разгорелись, верхняя пуговичка на блузке расстегнулась сама собой, а юбка как-то незаметно поднялась над коленями ещё сантиметров на семь. Может, и на все десять.  Петя сообразил: наметилась поклёвка – уже наступил тот захватывающий момент, когда слова теряют всяческий смысл и служат лишь звуковым оформлением говорящих взглядов, жестов, улыбок. Нужно было подсекать. Пора! Петя собрался, приготовился и… Тут в приёмную вкатился, быстро перебирая короткими ножками, Петин главный.

Всё умерло.

Аллочка,  ударив хвостом, ушла на глубину. Лицо её, оживленное и разрумянившееся, в один миг приобрело строгий канцелярский вид. Она погрузилась в бумаги и перестала интересоваться окружающим.

- А что это вы, Завадский, здесь делаете? – Строго спросил главный, остановившись перед Петей.

- Вызвали, - развёл тот руками.

Фёдор Бонифатьевич Высокий был, естественно,  чрезвычайно мал ростом. Но чрезвычайно широк в плечах, в груди и в седалище. Недобор пары десятков сантиметров порождал в Фёдоре Бонифатьевиче жестокие комплексы. Поэтому был он преисполнен значительности и суров к подчинённым.

- Сколько раз я вам всем повторял: если вызывает Армен Кареныч, обязательно докладывать мне!  Обязательно! Безобразие, что творится с дисциплиной в редакции! Распустились! Окончательно распустились! – Недовольно, с претензией на продолжение сказал главный.

Петя молчал. Такой сигнал дала ему «галаретка».

Фёдор Бонифатьевич, не дождавшись ответа, оставил Петю, досадливо махнув рукой. Жест означал, что Петя – человек пропащий, исправит его теперь только могила и говорить с ним дальше бесполезно.

- Аллочка, вы сегодня великолепны! – Высокий сменил гнев на сладчайший, елейный тон и даже согнул ножку кренделем, отставив плотно обтянувшийся пиджаком широкий зад.

«Ну, почему никто не скажет ему, что, имея такую корму, нужно носить пиджак расстегнутым!» - Думал Петя, наблюдая телодвижения главного редактора со спины. Телодвижения напоминали упражнение «шаг на месте», выполняемое задней половиной бегемота в поперечном разрезе. Зрелище вызывало отвращение, но притягивало. Даже завораживало, как маятник гипнотизёра. Вдруг, к ужасу своему, Петя ощутил явственное и невероятно сильное желание подойти к Высокому, врезать по откляченному тугому заду носком ботинка и крикнуть: «Го-о-о-л!» И чем дольше он думал о невозможности такого фортеля и катастрофических его последствиях, тем неодолимее, яростней становилось желание.

Он сделал шаг к Аллочкиному столу и…

К счастью, «галаретка» врубила у него в голове такую сирену с проблесковыми огнями, что Петя, вмиг вспотев до пят, тяжело плюхнулся на стул и прикрыл глаза. Желание ушло, остался страх – что было бы, если бы он, все же…

Тем временем, Высокий развивал диалог с Аллочкой, совершенно забыв о Пете и, конечно же, не ведая ни сном, ни духом о его удивительных желаниях.

- Аллочка, мне бы к Армен Каренычу на две минутки. Он сейчас как, очень занят? – Высокий заискивал, нервничал и потому все чаще переминался с ножки на ножку.

- По какому вопросу? – От голоса секретарши веяло ледниками Антарктиды.

- Да, вот, насчёт моей командировки в Париж на конференцию латиноамериканистов… Тему доклада утвердить…

Главный вновь перетасовал ягодицы и замер, ожидая ответа.

- Вы же не записывались, Фёдор Бонифатьевич, и Он вас не приглашал. Вечно вы так, Фёдор Бонифатьевич. Как анархист какой-нибудь, прям…

Главный, к изумлению Пети, стерпел и это – ждал покорно и тихо.

- Ладно, доложу, - всё же, смилостивилась она. – Только не советую сейчас… Лучше часика через два…

- Часика через два мне уже поздно… вечером тему нужно в Инстанции докладывать, - озабоченно задвигался Высокий. – А что?

«Инстанция – это ЦК, вроде. Международка ЦК», - перевёл ещё не твердо освоивший профтерминологию Петя.

- Да у Него сейчас заведующий бюро в Дели… Уже час пропесочивает… Злой, ужас как!

- Ага-ага, - задумчиво протянул главный. – Это плохо! Плохо это… Зарубит тему… Скажите, Аллочка, а Он вот так делает?

И Фёдор Бонифатьевич два раза быстро дёрнул головой слева направо.

- Кажется, да, - удивлённо-растерянно ответила девушка.

- А к окну отворачивается?

- Отворачивается…

- И карандашом по столу постукивает?

- Да…

- Карандаш как держит? вертикально?

- Ну, да, попкой стучит…

- Тогда я, и в самом деле, попозже… Через пару часиков… - бормотнул Высокий и стремительно выкатился из приёмной.

«Вот это класс! Вот это знание натуры!» - Мысленно восхитился Петя.

А с Аллочкой у него в тот раз так и не сложилось: окончательно раскапризничавшись, она выставила его из приёмной.

***

 

Далеко не все, кого Родина направляла из Агентства на работу в дальние края, во враждебное капиталистическое окружение, баловались пером и писали для советских газет. Посылали их для другого…

Родина ждала от них ударного пропагандистского труда и массированных публикаций об успехах социализма в лживой и предвзятой прессе Запада. Своя же, родимая, честная и простая, как колхозные поля Подмосковья, отодвигалась на второй план. Выполнять или нет, заявки советской печати зависело, как правило, от желания зарубежного корреспондента Агентства.

Петя всегда желал и всегда старался. Поэтому, его безотказность и репортажи, выгодно выделявшиеся прилежанием на общем небрежном фоне, вскоре были замечены и оценены. «Огонёк», «Известия», «Комсомолка», «Советская Россия» - в просторечии «Савраска» - стали хотеть персонально Петю. Это льстило и наполняло надеждами. И Петя старался ещё больше.

Славянская лень не была единственной и главной причиной небрежения агентских корреспондентов советскими газетами и журналами. Вмешивались «галаретки» -  осторожные и здравомыслящие ребята, не обуянные тщеславием и амбициями, стремились обезопасить все части тела от лишних приключений: напишешь что-нибудь не так, в акценте ошибёшься, а в Москве, не особо разобравшись, публикнут, и - всё. Поминай, как звали.

Когда пишешь для публикации в клеветнической западной прессе, никто, кроме пяти агентских проверяющих, твои опусы не читает. Ну, иногда зампред может выборочно выхватить из общей кучи… Остаётся надежда, что, в случае чего, не захотят выносить сор, предавать огласке, устраивать публичные казни. Шёпотом зачитают приговор, молча выведут во внутренний дворик на Зубовском, навернут глушитель и тихо, без избыточных эмоций, шлёпнут у мусорных баков. Зато потом, годика через два безвыездной отсидки в Москве, сбрызнут живой водичкой, и вновь перед взором замаячат перспективы.

Чтобы рисковать на минном поле советской международной  журналистики, «галаретку» нужно было взращивать, как хряка-рекордиста для всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Не каждому дано. Такие размеры свободно размещались только в оболочках политических обозревателей. Существовала в те застойные времена высшая журналистская номенклатура с этим названием: «политический обозреватель». К названию прилагались поездки за границу, сотая секция ГУМа, кремлевский паёк, билеты в Большой и на Таганку по госцене, квартира на Кутузовском, поликлиники и больницы 4-го главного управления минздрава. Схоже с мечтой и оттого очень романтично!

Петя  шёл через минное поле именно туда, в романтику не для всех. И, надо сказать, «галаретка» его не подводила. Бывали, конечно, случаи - стоял на самом краю; однако справился, в пропасть не слетел.

- Старик, ты, говорят, по Карибским островам собираешься в командировку? – Позвонил ему в Мехико из Москвы зав. международным отделом одной уважаемой газеты и давний знакомец Сашка Матвеев. Слышно было идеально, будто звонил Сашка с соседней улицы.

- Собираюсь… Через неделю двину…

- А на этом, будешь? как его… ну, куда американцы не так давно вторгались… ну, вылетело название…

- Буду, - догадался Петя. – У меня там пересадка на Ямайку. Пришлось вот визу отдельную у англичан просить…

- Почему у англичан-то? Они что, колония до сих пор?

- Саш, ты даёшь! Они – член Содружества и формальный глава государства у них – английская королева…

- Да, и фиг бы с ними! Я в этих ваших плевочках на карте не разбираюсь. Сможешь взять для нас интервью, кто там у них главный? президент, премьер-министр?

- Премьер…

- Ну, вот у него, значит… Сможешь? Пусть расскажет, как им хреново без нас живётся …

- А если им без нас хорошо живётся?

- Петь, хватит выёживаться… Конец дня в Москве, голова кругом… Объяснять тебе, как это делается, что ли? Плохо им без нас. Очень плохо… Публикнём с выносом на первую полосу…

- Ладно. Договорись с моим начальством, пусть продлят командировку. Наверняка там задержаться придётся.

- Наш главный по «вертушке» оформит. Бывай, старик. Материал жду к двадцать третьему… Заявляю тебя на летучке, учти…

Петя вышел из своего бунгало рано. Жара ещё не началась, а в тени было даже прохладно. У больших, похожих на лилии, оранжевых цветов висели колибри, крыльями взбивая воздух вокруг себя в жидкое марево. Их вытянутые тельца с длинными клювами напоминали древнегреческие боевые галеры. Невидимый в гигантских тёмно-зелёных, почти синих листьях садовник поливал гостиничные джунгли. Вырывавшиеся из струи брызги мириадами стразов сверкали под солнцем и просвечивали бледной радугой.

Настроение рвануло ввысь и взорвалось ослепительным фейерверком. Беспричинно. Несмотря на нервотрёпку в аэропорту и, практически, бессонную ночь, Петя вдруг ощутил океанский прилив сил, взбухающую воздушными пузырями, требующую немедленного выхода радость. Захотелось высоко прыгнуть, дотянуться до голубых, джинсовых небес, или гаркнуть так, чтобы вздрогнули во Флориде. Гаркать он, все же, не стал. Но прыгнул, цапнул рукой небеса и, упруго приземлившись, побежал по мокрой, выложенной каменными плитами дорожке к пляжу.

Ночью его долго мытарили на паспортном контроле, однако поначалу он не дёргался, воспринимая замешательство островных властей, как естественную реакцию на первого, после американского вторжения и подавления революции, русского, приехавшего на этот клочок суши в группе Малых Антильских островов. Двадцать с чем-то километров с севера на юг и, кажется, семнадцать с запада на восток, сто тысяч населения, бананы, какао и мускатный орех… Орех – главная статья экспорта… Петя вспоминал путеводитель и усмехался: тоже мне страна!

Пока полицейские крутили и обнюхивали его паспорт, он часто выходил курить из одноэтажного, барачного здания аэропорта в ночь, в заполошный шум цикад, к низким и ярким, как бриллианты на чёрном сафьяне, звёздам. Здесь, под этими звёздами, под эти стрекочущие колоратуры, и посетили его первые сомнения.

Почти пять лет существовало на острове наше посольство, почти пять лет несколько тысяч кубинских солдат и несколько тысяч кубинских строителей возводили на острове современный аэродром, который занимал чуть ли не треть всей территории государства. Под аэродром подгонялась идеология – Советский Союз и Куба помогали местным прогрессивным силам строить справедливое социалистическое общество. С экономической опорой на мускатный орех.

Наши, вроде бы, собирались возвести тут современный то ли алюминиевый, то ли магниевый комбинат…

«Вот и пришёл бы этому острову пипец, - подумал Петя, рассматривая близкие звёзды. – Двадцать километров с севера на юг, семнадцать – с запада на восток, и офигительное металлургическое производство, и аэродром для всех видов самолётов… Точно, хана настала бы… Выходит, штатское вторжение спасло их, по крайней мере, от экологической катастрофы».

Петя, наверное, додумал бы эту мысль до конца, но его окликнул полицейский и поманил рукой. У стойки паспортного контроля, куда его сопроводили, началась долгая и невыносимо нудная тягомотина: начальник смены не хотел ставить штамп на въезд до утра, до прихода главного паспортного босса. Петя ругался, пугал жалобами в ООН, доказывал чистоту намерений и уговаривал. Часам к четырём утра начальник сдался и шлёпнул штамп, получив в презент бутылку русской водки.

«И что бы мне раньше не сунуть ему эту бутылку!» - Досадовал Петя, пока оживлённый неожиданной в такой час удачей таксист вёз его в гостиницу и болтал без умолку. Он принимал Петю за мексиканца и делился своими впечатлениями от мексиканских туристов, находя их чрезвычайно щедрыми на чаевые, покладистыми в торговле о цене и, вообще, широкими и симпатичными ребятами.

Утром, выйдя из гостиничной калитки на пляж, он ахнул: рай! Белый песок, аквамариновый океан, у берега прозрачный, как жидкое стекло; гнутые стволы пальм, яркая зелень от кромки песка до горизонта. Чуть правее, за изгибом пляжа, - сбегающие амфитеатром к маленькой, игрушечной бухте красные черепичные крыши столицы. Да и сам городок с тесными, крутыми улочками, белыми особнячками, ярко-розовыми пятнами бугамбилий тоже казался игрушечным, нереально аккуратным и чистеньким. Это сюда, наверное, хотела драпануть Мальвина в компании Буратино, Пьеро и пуделя Артемона.

Однако вместо синевласой фарфоровой красотки, на пляже нарисовался здоровенный негр в шортах, майке и вязаном берете всех цветов радуги с торчащими из-под него пыльными дредами.  Негр спал на песке под пальмой и появление Пети, видно, разбудило его. Однако он вполне добродушно улыбнулся и помахал бледной ладонью.

-  Guudamonina, sir, - произнёс абориген, и Петя не сразу, но сообразил, что на том языке, который здесь считают английским, это должно означать: «Good morning, sir» - «С добрым утром, сэр!».

Петя улыбнулся в ответ и приветливо кивнул. Настроение стало ещё лучше. Оптимизм и добрые начала бурлили и переливали в нём через край. Он растянулся на песке и принялся исподтишка подглядывать за негром. Интересно… Тот неспеша прошёлся вдоль  примыкавших друг к другу садов и возвратился к своей пальме с авокадо, парой бананов и двумя-тремя апельсинами. Потом достал из холщовой сумки кусок лепешки и пакет молока. Завтрак, - понял Петя.

Пляж постепенно заполнялся туристами. И всем негр улыбался и махал ладонью. Через полчаса к нему подошли ещё трое в беретах, и все вместе они направились в тень пальм, где стояли три перевёрнутые дном вверх железные бочки из-под нефти – баррели. Береты переглянулись и дружно ударили в днища деревянными, похожими на барабанные, палочками. Играли слаженно и виртуозно, постепенно наращивая темп, и скоро весь пляж дёргался и пританцовывал в нём. И улыбался, искренне и радостно.

«Ну, и зачем ему социализм, этому парню? – Думал Петя, внимая мобилизующим ритмам фолкрока. – Революция, восстание, гражданская война… Здесь? Металлургические комбинаты, истребители, бомбардировщики, миномёты, автоматы… Бред! Надо ж было додуматься!»

Позднее эта мысль не раз возвращалась к нему.

Когда он разговаривал с редактором местной газеты; пожилой индиец с сильной проседью в чёрных кудрявых волосах, пристально посмотрев на Петю, промолвил с укоризной: «Пока вы тут вместе с кубинцами строили социализм, я сидел во-о-он там», - и он показал на блестевшую под солнцем металлическую крышу тюрьмы на холме. - «Но с интервью я вам помогу. Как коллега коллеге. Вы-то не виноваты… А премьер-министр – мой друг. Думаю, удастся организовать».

Когда ездил по острову с уже знакомым весёлым таксистом и попал на фабрику по производству мускатного ореха – фундамента местной экономики. Красное кирпичное здание 17 века со стрельчатыми окнами, скрипучими деревянными лестницами и шатровой крышей. Старые, истёртые временем длинные столы и лавки; десятки негритянских женщин в пестрых юбках и кофтах, в цветных косынках, с огромными серебряными серьгами в ушах  и стеклянными бусами на шеях. Они вылущивали ядра ореха, отделяли идущие в парфюмерную промышленность плёнки от скорлупы и пели бесконечный «соул», слаженно раскачиваясь в такт мелодии. В цехе этой старинной фактории не хватало для полного антуража только белого надсмотрщика в чулках, камзоле и треуголке.

«Ну, какой тут может быть социализм, Господи! Вот дурь-то!»

Так Петя чувствовал и думал. Но написал так, как заказывал Сашка Матвеев.

Интервью с премьер-министром ему действительно организовали. Седой негр, словно негатив в чёрно-белом фото,  говорил о том, что социализм – это, конечно, хорошо. Но не здесь - в Швеции, в Норвегии. А здесь, в Карибском море, он ещё не вызрел. Здесь ещё рано. Лет через двести уровень развития экономики позволит  социализму укорениться и на этих островах. А когда его насаждают силой оружия, искусственно, то страдают все – и люди, и идея. Премьер тяжело вздыхал, было видно, что социализм – не самая приятная для него тема. Ваше присутствие, конечно, многое нам дало и многому научило, вежливо и несколько двусмысленно, сказал он. Однако сейчас мы живём намного спокойнее, пусть у нас теперь меньше учителей и врачей, чем было при вас и при кубинцах. Но спокойствие и стабильность – важнее.

Сначала Петя тянул. Вообще не хотел ничего писать об этом райском острове, который чудом отвертелся от вхождения в ряды прогрессивного человечества. Но Сашка забомбил его звонками. Он-то думал, что Петя просто обленился и заелся в своих заграницах. Материал заявлен, вошёл в план на конкретное число, идея инстанцией одобрена – значит, должен быть написан и стоять в номере. Кровь из носу! И Сашка наябедничал на Петину нерадивость Погосову, как курирующему зампреду.

Текст письма, которое прислал Армен Каренович, нужно было зачитывать под барабанную дробь. Из него Петя уразумел, что показательный расстрел перед строем Агентства – слишком мягкая кара, учитывая тяжесть совершенного преступления.

Петина «галаретка», слегка им придушенная и оттого сделавшаяся вялой и индифферентной, вновь подняла голову и принялась жрать хозяина изнутри, навёрстывая упущенное. Петя плюнул и написал.

«Социализм – это хорошо, сказал премьер-министр. - Мы у вас многому научились, подчеркнул он. А теперь нам не хватает врачей и учителей»… Дальше Петя разворачивал повествование в том же духе: негр на пляже пожаловался на нищету, работницы фактории, как выяснилось, страдали от эксплуатации… Словом, Сашке понравилось.

Какое-то время, Петя, правда, побаивался, что возмутится английское посольство, предоставившее ему визу на остров. Или правительство острова пришлёт на него жалобу в ООН или ЮНЕСКО, или, на крайний случай, в наш МИД. Вот будет скандал! Вот когда костей не соберешь! Но всё обошлось. Всё было тихо и никаких жалоб на Петю ниоткуда не поступало. Он успокоился. И «галаретка» довольно заурчала в Петиных недрах.