Здравствуй,  Север!

И вот в июне 1989 года мы летим из Красноярска на север, в столицу Эвенкии Туру в маленьком Як-40. Летим час, второй, и все это время "под кры­лом самолета о чем-то поет зеленое море тайги". Наконец, самолет приземляется. Выходим на бетонку аэродрома. Холодно, моросит мелкий дождь, а мы одеты очень легко. Верчу головой по сторонам - должен же подъехать за нами автобус. А его нет и нет. И народ тоже не расходится, все стоят неподалеку ' от приземлившегося самолета, чего-то ждут. Вдруг раздается рокот, над нашими головами зависает и сваливается на бетонку чумазый вертолет. Все спешат к нему. Светланка с Владиком (ее девятилетний сын) с немым изумлением  смотрят на меня, я - на них. Потом хватаем чемоданы и втискиваемся в эту винтокрылую машину, которую так близко мы все трое видим впервые. Вертолет  задрожал и со свистом оторвался от земли. Летим стоя,  салон  набит битком - людьми, почтой, багажом. Пасса­жиры чинно беседуют, силясь перекричать грохот двигателя.

Несколько минут полета - и вертолет высаживает нас в Туре по-настоящему, в местном аэропорту. А перед этим, оказывается, был  междугородный аэропорт «Горный». Идем к выхо­ду в поселок, увязая в грязи. Нас никто не встречает, хотя телеграмму в редакцию я отбил. Добираемся пешком. По дороге продолжаем устало удивляться. Бесстыже разва­лившимся там и тут деревянным коробам теплотрасс, бесцеремонности часто встречающихся мокрых грязных собак - они неспешно трусят  по тротуару навстречу и напрочь отказываются уступать дорогу, - обшарпанным домам, безлюдности улиц. Нутром чую - вот она, начинается наша северная жизнь. Глазами со Светланкой стараюсь не встречаться. Завез, что называется...

Редакция газеты размещается в потемневшем от вре­мени деревянном (да в Туре практически все жилье и объекты соцкультбыта деревянные) здании, сумрачном и прохладном как погреб в летнюю жару. Нас встречают доброжелательно и в то же время со сдержанным досто­инством, за которым можно прочесть: "Мы-то здесь дав­но. Посмотрим, на сколько вас хватит». Редактор Иванов,  лысоватый, с открытым простым лицом мужчина моих лет, создает впечатление своего парня. Так оно и есть, с ним легко и просто. Нам нужен угол - как-никак целая семья прибыла. Иванов тащит нас к себе его жена с детьми в отпуске и он холостякует. Живем несколько дней у него. В первую же ночь выхожу на улицу по потребности. Вре­мя около двух, а на улице светло как днем. Сосед Ивано­ва, насвистывая, красит лодку, по деревянному тротуару осторожно пробирается кошка с ошарашенными глаза­ми. Кошкам здесь очень несладко. Во-первых, эти истин­ные ночные хищники никак не возьмут в толк, почему здесь, когда их после долгой зимы, наконец, начинают выпускать на улицу, круглые сутки день; во-вторых, на улице им вовсе не до охоты - в Туре полно бродячих собак, для которых кошка сама ста­новится объектом охоты, тот же соболь с виду.

Экстремальная экзотика

Иванов договаривается с коммунальной гостиницей, дает нам на время крохотный и в то же время очень тяжелый (желез­ный, что ли) редакционный телевизор "Романтик". Пе­реезжаем в деревянную двухэтажку у здания аэропорта, занимаем одну из комнат на втором этаже. Здесь живут сутками и неделями, ожидая своего рейса, жители отдаленных факторий – преимущественно эвенки, якуты. По­стоянно пьяные вопли, все время кто-то путает двери, не успеваешь выталкивать непрошеных гостей; толпами, не обращая на тебя внимание, бродят тараканы и понима­ешь, что истинные хозяева в этом клоповнике - они. Свет­ланка на грани срыва, но держится пока молодцом. Прав­да, иногда глубоко уходит в себя, в такие минуты ее луч­ше не трогать. С ней происходит то, что происходит с теп­личным цветком, пересаженным из комфортной оранже­реи в открытый грунт. Наш союз проходит настоящее испытание на прочность вот этим вот первобытным бы­том.

В зарплате мы потеряли оба - у меня как у собкора вместе с гонорарами в иные месяцы выходило до 400, Свет­лана в отраслевой многотиражке стабильно получала свои 300. Здесь нас проводят корреспондентами, с районным коэффициентом (северных надбавок пока ноль) «зашибаем» на дво­их в пределах 500 - вот он, длинный северный рубль. Впро­чем, на жизнь нам хватает, да и не за барышами мы сюда, по большому счету, ехали. Мы начинаем осваиваться.

Иванов читает первые подготовленные нами материалы и веселеет. Первая командировка. С фотокором В. Грошевым нас включают в специальную комиссию в составе представителей окружкома партии, окрсельхозуправления, райисполкома, кого-то еще. Летим на восток округа, в села Кислокан, Юкту с целью проверить подготовленность хозяйств к зиме. Везде про­водим собрания (господи, и тут собрания - как же мы любим сотрясать воздух!), сопровождающие нас началь­ники записывают и делают вид, что запоминают высказываемые обиды, предложения, критику. По многолетнему опыту знаю, что почти все останется, как было, без движения. Разве что газета потом лишний раз напомнит, что не мешало бы сделать то-то и то-то. Между тем в Юкте совхозная картошка может остаться под снегом. Завсельхозотделом окружкома Царьков, предсе­датель райисполкома Сидоров матерятся и принимают дельное решение: помочь выкопать картошку. Правиль­но,  пусть одним собранием будет меньше. Нас в группе человек восемь - чуть ли не половина рабочей силы Юкты. Выкапываем, собираем картоху, а руки уже мерзнут, хотя на дворе только-только начался сентябрь. Впереди - наша первая северная зима.

Жизнь на Крайнем Севере в девяностые годы была -  во всяком случае, в Эвенкии,   каждодневным испытанием,  борьбой за выживаемость, никогда не прекращающейся "экстремалкой". И это не громкие слова, а  горькая констатация действительности. В Туре, как практически во всех любых других населенных пунктах округа, каждую зиму кто-нибудь замерзает насмерть. Обязательно перемораживаются пара-тройка домов, уч­реждений. С небольшими промежутками бушуют пожа­ры.  В огне гибнет ветхое жилье, конторы, какие-то про­изводственные объекты, люди. Холодно в домах, стыло в учреждениях, вот народ и согревается, кто как может. Нам, наконец, дали однокомнатную квартирешку. Единственное достоинство этого жилья - работа в паре сотен метров. Квартира на первом этаже – для Туры с ее брусовым жильем нет ничего хуже, и в этом я убеждаюсь с первы­ми крепкими морозами. Батареи едва дышат, хотя до ко­тельной - только через теплотрассу перебраться. Когда  на улице за 40, вода в ведре на полу замерзает. Да что там  - она и в подвесном умывальнике покрывается коркой льда.

Жильцы регулярно навещают соседнюю котель­ную: проверить, не пьют ли кочегары. То же самое дела­ют рейдовые бригады, милицейские наряды. Кочегары, конечно, пьют. Потерявших сознание увозят, на их место привозят трезвых. Но уголь дрянной, в нем больше породы и нужную температуру через прогнившие тепловые коммуникации нагнать почти невозможно. И потому все, кто может,  ходят с ведрами к угольным кучам у котельных, Хожу и я туда каждый вечер, как шахтер к себе в забой на смену. Как ни придешь, обязательно видишь несколько сидящих на корточках  жителей окрестных до­мов, с матерками набивающих ведра, мешки углем, кото­рый надо тут же,  по ходу отсортировывать от кусков по­роды. Кочегары, время от времени выкатывающие из ко­тельной тачки с дымящейся золой, косятся на нас - после каждого такого набега угольная куча уменьшается, становится ме­нее качественной, - но молчат. Да и что тут скажешь?

Прежде чем улечься спать, я вытапливаю в печке до шес­ти ведер угля (они превращаются в четыре ведра золы - вот такое качество привозного угля. Абсурдно, но на тер­ритории Эвенкии при этом находится крупнейший в стра­не и совершенно еще нетронутый угольный бассейн - Тунгусбасс). В метре и выше от пола почти жарко, а ногам по-прежнему холодно, халабуда, в которой мы живем, тепла совершенно не держит. Я прикрываю печную вьюш­ку, чтобы тепло не так быстро покинуло наше жилище. Утром встаем в уже напрочь выстывшей квартире. Но топить некогда, теперь уже до вечера.

Однажды утром с неимоверным трудом просыпаюсь от жалобного стона Светланки. Голова раскалывается, перед глазами все плывет. Жена, не открывая глаз, все вре­мя повторяет одно и то же:

-Марат, дай лекарство, у меня голова сильно болит!

Я вырос в селе и понимаю, что мы угорели. На ватных ногах, пере­силивая приступ тошноты, добираюсь до окна и выби­ваю стекло в законопаченной двойной форточке. Оживаю с каждым глотком морозного воздуха, бегу к соседям выз­вать по телефону скорую помощь. Светланка лежит с ли­цом белым как полотно, ее рвет. Приехавшая фельдше­рица выслушивает мой сбивчивый рассказ и делает Свет­ланке какой-то укол. Медичка внешне спокойна, но гла­за испуганные. Она, как и я, понимает, что мы чудом из­бежали гибели. Скорая уезжает, я ставлю на стул у посте­ли жены чашку горячего чая с лимоном, но она заснула. Я ухожу на кухню, закуриваю и кашляю, кашляю, сдер­живая сухие рыдания. Господи, я ведь чуть не убил нас обоих (Владика после первой же зимы от греха подальше отвезли к его бабушке в Кзыл-Орду)! Лишь потом выяснилось, что я после того, как протопил на ночь печь, сделал все правильно. Это Светка посчитала, что я неглубоко толкнул печную задвижку, ей было жаль уходящего тепла, и она подтолкнула задвижку еще немного. Спать-то было тепло, но мы ведь могли и не проснуться.

Про довольствие

Морозы в Эвенкии просто потрясают воображение: тридцатиградусная стужа  здесь устанавливаются уже в октябре и держатся весь ноябрь, «зашкаливая» и за 40;   45-48 - весь декабрь,  53-55 - пару недель в январе, и опять 45 - до марта. Мы по неопытности в первый год закрепили на окне с улицы ртутный термометр, а шкала его заканчивалась на 40 градусах. Потому купили пружинный, тот может показать до 50 градусов. Но и его порой не хватает. Говорят, рекорд, зарегистрированный в Туре – 67 градусов.  Впрочем, здешние морозы переносятся даже легче, чем североказахстанские 30 с ветром, главное – беречь нос и щеки да  быть тепло обутым.

В такие морозы в Туре тишина - мертвая, лишь сто­ит густой туман, да иногда гулко каркнет со столба ог­ромный, величиной с гуся, аспидно черный ворон. Из птиц только они в такие дни оживляют промерзший насквозь пейзаж. Жалко бездомных собак. Они прячутся где-то в теплотрассах, но голод не тетка, и каждое свежевывален­ное в деревянный мусорный короб (непременный атри­бут любого туринского двора) ведро с дымящимися объед­ками, нечистотами тут же привлекает к себе три-четыре крупно дрожащих псины. Вытягивая от усилия шеи и ца­рапая стенки «мусорок» когтями, они вскарабкиваются внутрь обледенелых ящиков и жадно пожирают все, что хотя бы отдаленно похоже на съестное. Вспыхивают ко­роткие ожесточенные схватки, свирепое рычание пере­межается почти женским рыданием побежденной более слабой шавки. Она кубарем катится вниз и с поджатым хвостом исчезает в морозной мгле...

А помойки в Туре в начале девяностых годов все беднее и беднее. Страна голодает, и дефицит еды прони­кает и на Север. Хотя с продуктами здесь было всегда получше, чем на материке. Я помню, как толи в 1963, то ли в 1964 году - в целинном Казахстане! - люди давились в очередях за хлебом, в нашем сельском магазинчике в сутки его отпускали на человека всего по 300 граммов. Когда уже работал в газете, в Железине, являвшейся цен­тром крупного животноводческого района, имевшей соб­ственный маслозавод, огромные стада овец, крупного рогатого скота, свиней, с продуктами всегда было туго. Скот откармливали и вывозили на мясокомбинаты. Сли­вочное масло практически все уходило в областной центр, а что оставалось - расходилось по так называемым зак­рытым учреждениям (больницам, детским садам - ну да это святое дело), да с заднего хода отпускалось блатным.

Особая примета тех лет: высокие глухие заборы вокруг усадеб главных районных, совхозных начальников, с задни­ми калитками и воротами, откуда втихаря завозилась или заносилась - в зависимости от чина и объемов – дефицитная  жратва. Мяса в свободной продаже, так же,  как и масла, практически никогда не было. Куда все девалось - оставалось полной загадкой. Ну не съедали же все, что складывали в закрома родины неутомимые труженики села, советско-партийно-хозяйственные кадры? Даже если жрали в три горла, их, по сравнению с нынешней неимоверно расплодившейся  чиновничьей братией, было все же куда меньше.

Так или иначе, рядовой люд питался неизменным минтаем и хеком, субпродуктами, бычьими хвостами и говяжьими головами. В ходу был такой анекдот: "А почему ни у одной головы нет языка?" - "Да чтобы не проболталась, куда девалась туша!". Как-то железинцев порадовали: привезли несколько машин с маленькими, меньше бараньих, тушами сайгаков. Разобрали все мгновенно. Но    даже жареной сайгачатина оказалась пресной и безвкусной. Похоже, бедных животных сюда вес же не везли, а гнали пешком - тысячи километров, от самой балхашской полупустыни...

В Экибастузе жизнь до середины восьмидесятых го­дов была сытной. Это был город шахтеров, энергетиков, здесь был ЭТЭК, и снабжался он отменно. Колбасы - ка­кие хочешь, во всяком случае, три-четыре сорта всегда присутствовали; мяса - навалом, кофе растворимый, сгущенка, тушенка... Коммунизм, да и только. В то же время  вся Павлодарская область голодала, в соседних российских регионах народ варил супы из рыбных консервов. И потому в Экибастузе всегда было полно машин из соседних казахстанских об­ластей, а также с российскими номерами: люди приезжали сюда за едой, чтобы затариться впрок. И тогда еще не делили на своих и чужих, отпускали все и всем подряд. А уже ближе к перестройке и в первые годы правления Горбачева даже в Экибастузе стали вводиться ограничения, дефици­том отоваривали (слово-то какое появилось тогда! На сленге оно ранее означало "дать в морду") - уже преиму­щественно через предприятия, учреждения.

В Туре мы обрадовались, когда увидели в гастрономе ряды банок с тушенкой и сгущенкой. Думали, хоть на Севере сохранилось изобилие. Фигушки! Оказалось, отоваривают только по спискам. А свободно можно было купить вечно кровавую черную оленину. Это как же надо было не любить потребителя, чтобы выставлять на продажу продукт вот в таком виде!

Ушли, чтобы остаться

Все эти наблюдения, результаты поездок в коман­дировки, помимо корреспонденций, статей, репортажей и заметок, ложатся в основу  фельетонов "На деревню дедушке", "Собачья жизнь", "Зуб" и других. Их печата­ют наша "Советская Эвенкия", "Красноярский рабочий", «Красноярские профсоюзы», «Экология Красноярья».  Налаживаю регулярный выпуск сатирико-юмористической страницы "У-(Скребок)". Такое название странице даем по совету заместителя редактора Ю. А. Шебалина. Это высококлассный журналист, автор уже нескольких книг, мог бы спокойно работать в какой-нибудь из цент­ральных или, на худой конец, краевых газет. Но он пред­почитает всем столицам Туру и эту маленькую северную газету. Юрий Александрович женат на эвенкийке, канди­дате педагогических наук 3. Н. Пикуновой (первой эвен­кийской кинозвезде, снявшейся в главных ролях в филь­мах "Мой друг Тыманчи", "Злой дух Ямбуя"), вообще очень любит всех эвенков и главная тематика его публи­каций, наряду с партийной, - защита и сохранение малень­ких северных народов и среды их обитания.

"У" - так на­зывается эвенкийский инструмент скребок, который ис­пользуют при очистке выделываемых шкур от грязи, сала,  всего лишнего. Весьма подходящее название для сатири­ческой страницы. На ее основе, кстати, решил сделать свою дипломную работу, уже и название придумал: «Юмор и сатира на страницах газеты «Советская Эвенкия». Еще в Казахстане я поступил на заочное отделение факультета журналистики Казахского госуниверситета им. С.М. Кирова (сегодня – им. Аль-Фараби). Здесь продолжил учебу. И каждый год в марте улетаю на сорок дней в Алма-Ату на экзаменационную сессию. У нас еще тридцатиградусные морозы, а в Алма-Ате все уже зелено, зацветают яблони и вишни, теплынь. Учебу начинал казахстанцем, продолжаю россиянином, жителем Крайнего Севера. Всем крайне интересно, что такое Эвенкия, где она, что за люди там живут. Рассказчик я неважный, больше предпочитаю, чтобы меня читали, а не слушали. А тут слушают, с любопытством шуршат страницами привезенных мной экземпляров нашей северной газеты, где чуть ли не в каждом номере запросто пишется об охоте на соболя, об оленеводах и геологах, на снимках - сцены из таежной жизни с чумами, оленями. Этот колорит, романтика всех завораживают, и я предпочитаю не распространяться, что на самом деле за ними стоит.

Но вот все зачеты, экзамены сданы, в зачетной книжке - заветная запись о переводе на следующий курс. В Алма-Ате совсем жарко, когда я занимаю место в вылета­ющем на Красноярск Ту-154  - уже студентом  четвертого курса КазГУ.

Счастливый, спешу по грязным раскисшим ули­цам Туры - уже май, и здесь тоже весна, - домой. По доро­ге встречаю нашего корректора Елену Лелис. На минут­ку останавливаюсь, чтобы поздороваться, узнать после­дние новости. И как обухом по голове: нашего редактора Эдуарда Иванова уже нет в живых. Светланка при после­днем телефонном разговоре со мной утаила горькую весть - побоялась, что это помешает мне сдать последний экзамен. Спрашиваю, что да как? Повесился у себя дома в ночь на первое мая 1991 года, на детской скакалке. Ну не было у него видимых причин для самоубийства, нельзя же домашние ссоры, неурядицы отнести к таковым. А вот, пожалуйста, - в сорок лет поставил точку в своей жизни. На могиле ему поставили стилизованный памятник- сим­биоз пера и гитары. Они в его жизни были неразделимы, журналист, редактор Эдуард любил петь под гитару. Он вообще много чего любил, и особенно рыбалку в верхо­вьях Тембенчи. Так любить жизнь и добровольно уйти из нее - не понимаю. Но и не осуждаю - это уже не в нашей компетенции.

Увы, но это не последняя наша потеря. Через пол­года, не дожив даже до северной пенсии, неожиданно уми­рает Ю. А. Шебалин. Его нашли ничком лежащим в теп­лице - прихватило сердце. Оно у него и так было не же­лезным. А тут грянул августовский путч. Шебалин, будучи коммунистом до мозга костей и  оставаясь в это время за редактора, открыто выска­зался в поддержку гекачепистов в редакционном, но не подписанном им сами материале, таким образом вольно или невольно выдав свое собственное мнение за позицию всей редакции. Разразился скандал, на нас «наехал» «Красноярский рабочий», звонят возмущенные читатели.  И.о.  редактора Свиридо­ву, вернувшуюся к тому времени то ли из отпуска, то ли из командировки, потащили на расправу в администрацию округа, в крайуприздат. Дело завершается тем, что Шебалина понижают в должности до заведующего отделом.  Сказать, что Юрий Александрович переживал – значит, ничего не сказать... Хороним Юрия Александровича недалеко от Иванова, обязательно навещаем их как в родительский день, так и в годовщину смерти, они еще долго как бы остаются членами редакционного коллектива, и будут оставаться, пока мы их помним. А теперь надо еще навещать и Володю Полунина, директора типографии, добродушного, никогда не унывающего толстяка. Неподалеку от Ванавары на берег таежной речки Чамбы падает пассажирский Як-40. Гибнут все пассажиры и члены экипажа – всего 27 человек. И среди них жена Полунина.  После похорон Любаши (так ласково он называл свою жену) Полунин какое-то время еще крепился. А потом сорвался, запил… Нашли его дома в петле, стоящим на коленках. Хоронили на новом кладбище - Тура за семьдесят с небольшим лет своего существования, с максимальным количеством населения в семь тысяч человек, заполнила уже два погоста в поселковой черте, интенсивно "обживает" третье насыпное (там скальные породы, и потому для рытья могил сверху насыпали десятки тысяч тонн сыпучего грунта)  в тайге. Средний возраст укладывающихся туда один за другим  мужчин - 40-45 лет...

Гиря

Ну да хватит о грустном. Мы с фотокором Грошевым  вылетели в очередную командировку, на этот раз в Байкит – один из трех районных центров Эвенкии. Смотались на пару дней  на буровую, «обсосали» все более или менее значимые организации в самом райцентре – материала набралось выше крыши. Можно лететь домой. Обошли напоследок местные магазины. В «Культтоварах» увидел коренастую, в 24 килограмма, гирю. А я еще с Экибастуза взял за правило заниматься по утрам силовой зарядкой. Естественно, с собой из Казахстана ни гирю, ни гантели не привез. В Туре же их в продаже почему-то не оказалось, и я все тягал какие-то самодельные железяки. Обрадовался, купил гирю. От гостиницы до аэропорта – с километр, и все в горку. В день отлета ждем обещанную нам из администрации района машину. А ее нет. Звоним, говорят -  сломалась.

- Михалыч, - говорю я Грошеву, - надо топать. А то опоздаем на самолет.

Опаздывать не хочется. Мы и так уже вторую неделю сидим в Байките, Светка оборвала все телефоны, разыскивая меня.

Михалыч тащит свою и мою сумки, я с пыхтеньем волоку, то и дело  меняя руку, гирю. Окружающая нас чудная природа через свои приметы сообщает о порче погоды: туман, низкая облачность, мокрый снег… Нехорошее предчувствие жмет мне грудь, или это просто спазм натруженной грудной мышцы?  Что ни говори, а гиря хоть и всего  на полтора пуда, но тяжелая, зараза. Особенно – на дальней дистанции. Но через полчаса мы, распаренные, задыхающиеся, уже в порту. Ждем рейса. Народ вокруг делает вид, что не замечает моей гири – мало ли какие чудаки прилетают в Байкит.

Отправку самолета из-за погодных условий переносят раз, другой, третий. Потом вообще дают отбой до завтра. Сидим на жестких лавках в самых расстроенных чувствах. Народ же быстро рассосался, позакрывались и все немногочисленные службы порта. Надо идти обратно в гостиницу. А гирю оставить негде. Бросить же жалко, давно о такой мечтал. Решаю тащить ее с собой, благо теперь идти под горку. Бодро насвистывая сквозь стиснутые зубы, колобком качусь в Байкит.

Наутро в порт идем заранее, не спеша, поэтому и гирю тащить как будто легче. Однако и сегодня повторяется та же самая история – самолет раз разом отбивают, погода безнадежно испортилась. Снова возвращаемся в опостылевшую гостиницу. С гирей я будто бы уже сросся и даже непринужденно помахиваю ею на ходу. И неожиданно для себя делаю невероятное, на первый взгляд, предположение: наше невезение оттого, что я всюду таскаю за собой эту чертову гирю. А она снова страх как тяжелая, потому что мы уже отмахали с полкилометра от порта, шея у меня взмокла и колючий шарф неприятно натирает ее.  Я мгновенно раздражаюсь на себя, на гирю, на весь белый свет, и ухаю эту опостылевшую железяку с мостика, по которому мы сейчас проходим, прямо в ручей. Гиря вздымает фонтан брызг и скорбно замирает на дне неглубокого и прозрачного ручья. А с моих плеч будто гора свалилась. Михалыч удивленно смотрит на меня и хмыкает.

Самое интересно ждет нас на следующий день. С утра к гостинице подкатывает машина – починили. Мы с комфортом добираемся до порта. Погода как по заказу солнечная и тихая, посадка в самолет проходит по расписанию. И я жалею, что вчера так безобразно обошелся с гирей: вот донес бы ее снова до гостиницы, сегодня она бы уже летела со мной в Туру. А с другой стороны, вдруг бы эта гиря послужила той самой последней каплей для перегруза самолета, который повлек бы за собой какие-то нехорошие последствия? И я бы больше никогда не увидел свою Светланку? Ну ее,  эту гирю, пусть себе лежит в ручье!