ЗАПИСКИ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО ГАЗЕТЧИКА-II

Алим Бабетов

Это имя я время от времени видел,  когда еще работал в железинской районке «Ленинское знамя» в Павлодарской области,  под очень живыми  заметками, репортажами, зарисовками, рассказывающими о ходе строительства ЭТЭК (ударной Всесоюзной комсомольской строки) в казахстанской республиканской молодежке «Ленинская смена».  А  1980 году судьба меня  самого занесла в Экибастуз, «столицу» того самого ЭТЭК. Причем, приехал я сюда с твердым намерением устроиться электросварщиком на какую-нибудь из многочисленных строек (специальность эту получил в стройбате). Районка с ее маленькими заработками, жизнью от получки до получки и бесконечными поездками  по селам и аулам мне до чертиков надоела. 

Остановился у своей двоюродной тетки. Буквально на второй день шел  по улице Строительной и увидел за рулем неспешно едущей  «Нивы»… своего бывшего наставника по железинской районке Кишкунова Леонида Павловича! Он к тому времени был переведен сюда из Железинки редактором газеты Экибастузского сельского района «Вперед».  Кишкунов  меня тоже увидел. Он суматошливо  замахал рукой, замотал головой, показывая, чтобы я подошел к ближайшей остановке, куда  и припарковал «Ниву».

«Блин! - подумал я, направляясь к машине. – Сейчас будет звать  в газету. Ни за что  не пойду!». Сел к нему в машину, мы тепло поздоровались.  Кишкунов сказал, что едет на обед, пригласил к себе. Там, за пельменями  под водочку с огурчиками, он все же и «сосватал»  меня вновь на работу в редакцию на должность завсельхозотделом, как я ни отнекивался. В итоге  уже на следующее утро я вышел на работу, и в тот же день  разбитый «уазик»  уносил меня по тряской грунтовке все дальше и дальше от города в какой-то совхоз – кажется, «Аккольский», за репортажем  со стригального пункта. «Все повторяется! – запоздало раскаивался я, затягиваясь «Примой» и неприязненно всматриваясь в проплывающую за окном машины выгоревшую под лучами белого беспощадного  солнца, всю в мелких сопках, экибастузскую степь. 

Я  был принят коллективом вполне доброжелательно, и уже через неделю-другую мне казалось, что  работал здесь всегда.  Редактор вынужден был часто бывать в райкоме и райисполкоме на различных заседаниях, периодически выезжать в Павлодар -  в облполиграфиздат,  что отнимало у него много времени. А газета выходила три раза в неделю на четырех полосах,  значит,  редактору надо было в неделю смакетировать 12 полос, это кроме  правки поступающих материалов и написания своих. В общем, Кишкунов все время искал, кому бы «сбагрить» секретарство. И нашел. Однажды он привел в нашу рекреацию на четыре стола  невысокого и плотного, с заметным брюшком мужичка лет сорока явно неславянской наружности, с маленькими и веселыми черными глазами, большим  красногубым смеющимся лицом,  обрамленным черной бородкой-эспаньолкой.

- Знакомьтесь: наш ответственный секретарь Алим Бабетов, - довольно сказал Кишкунов. Он показал Бабетову его стол, передал  строкомер,  тощую папку с материалами очередного номера,  стопку незаполненных макетов и ушел к себе. Вот тогда я сразу вспомнил эту фамилию, которую  часто видел в «Ленинской смене».

Алим  Бабетов, производное от брака казаха с татаркой, оказался очень общительным человеком, прекрасным рассказчиком, настоящей душой нашего небольшого коллектива. Журналистом он был от бога. До нашей районки  успел поработать во Фрунзе – если не ошибаюсь, в тамошнем ЦК ЛКСМ кем-то вроде сегодняшнего спичрайтера, в Алма-Ате – в штате республиканской молодежки, публиковался в ряде серьезных изданий, в том числе в популярном журнале «Смена». Потом был направлен в Экибастуз собкором от «Ленинской смены».

Бабетов при его способностях мог сделать неплохую карьеру, но ему всегда и везде мешали его пристрастие к выпивке и необузданный азиатский нрав, который пер из него буквально после первой же стопки. После одного из  скандалов, затеянных им не то в горкоме комсомола, не то горисполкоме, Бабетова из собкоров молодежки «ушли», вот так он и оказался у нас. 

Поскольку мужики в  нашей редакции тоже были не дураки выпить (за исключением редактора – мало того, что положение обязывало, ему еще и больной желудок мешал), компания у нас образовалась развеселая. Обычно мы старались «отписаться» в очередной номер в первой половине дня, желательно – к обеду.   Бабетов, к тому времени смакетировавший очередные полосы (делал он это быстро и красиво, сверстанная по его макетам газета, надо признать, выгодно отличалась от той, что делал  Кишкунов),  ближе к двенадцати кричал из своей половины рекреации:  «Нет,  мужики, у вас совесть есть, нет?». А на столе у него уже лежал его вклад: пара мятых рублей или пригоршня мелочи. И у нас начинался «обед»…

Кишкунов, нередко обнаруживая нас к концу дня уже соловыми  и держащимися  - чтобы не свалиться,  -  за углы столов,  багровел и начинал орать, что разгонит  всех к чертовой матери и сам будет делать газету. Как же, разгонит! Редактор  не хуже нас знал, что без нас он ничего  не сделает, и что назавтра мы как огурчики –  правда, зеленые с похмелья, - вновь будем на своих местах, дописывать материалы, допечатывать снимки, дорисовывать газету. Но если случался перебор, то кто-то уходил и в загул на несколько дней, что создавало для газеты серьезную проблему.

Кишкунову это надоело, и когда Бабетов как-то по пьянке чуть  не отлупил сначала его заместителя, а потом и его самого,  он,  наконец,  уволил Алима.  Бабетов из редакции ушел. Но не из моей жизни. К тому времени мы с ним успели сдружиться, а поскольку и жили в одном микрорайоне - между нашими домами была всего сотня  метров, - то часто бывали друг у друга. Нашим женам это не нравилось, поскольку разве могли уважающие друг друга «матерые» журналисты, каковыми мы взаимно считали друг друга, встречаться просто так, «на сухую»?

Алим  так и не нашел себе больше в Экибастузе  работу – ни в одну из газет его не брали. Правда, как-то устроился на железнодорожный переезд – поднимать-опускать шлагбаум. Но и там  сотворил что-то непотребное, и его попросили на путях больше не появляться.

Однажды он  умудрился договориться с руководством Экибастузского ПАТП о строительстве декоративного чугунного заборчика, которым надо обнести молодые сосенки, высаженные у предприятия вдоль дороги.  Алиму пообещали за этот забор полторы тысячи рублей. Я как раз ушел в отпуск, и Алим уговорил пойти к нему в бригаду. На «подхват» мы взяли еще и где-то подобранного Алимом запившего и выгнанного со стройки  дагестанца по имени Шукур.

Втроем, а чаще – вдвоем с Алимом, поскольку Шукур периодически исчезал,  мы за две недели собрали из чугунных секций и поставили на заливную бетонную  ленту этот чертов забор. Когда получали расчет за работу, нас обманули – выдали ровно половину от того, что обещали. Алим, будучи вне себя,  пнул одно из звеньев забора, и оно охотно свалилось, выворотив с собой и тонюсенькую  бетонную ленту. Мы как будто предвидели эту «лажу» с расчетом и клали фундамент прямо на землю, а не в траншею. Так что остальная часть забора со временем свалилась без постороннего вмешательства, думаю – к немалому изумлению жуликоватого руководства ПАТП.

Потом я уехал по приглашению редактора газеты «Советская Эвенкия»  в Сибирь,  и Алим надолго выпал из моей жизни. Пока однажды не раздался междугородный телефонный звонок и я, не веря своим ушам, услышал в трубке знакомый  смех и сочный баритон: «Нет, у тебя совесть есть, нет?».  Да, это был Бабетов. И звонил он из Улан-Удэ. Какой-то необъяснимый виток судьбы забросил его из солнечной Алма-Аты, куда Алим перебрался  в начале 90-х из Экибастуза, в морозную снежную Бурятию.

-Слушай, старина, - басил в трубку Алим. – Я тут работаю в республиканской газете «Бурятия», всем тебя расхвалил, какой ты юморист и фельетонист, под тебя готовы создать отдел. И  Светке твоей найдем работу.  Давай приезжай, а?

Мне как раз  надо было ехать на экзаменационную сессию в Алма-Ату, и мы договорились, что я на день-другой залечу в Улан-Удэ. Дело было в марте. Столица Бурятии неожиданно встретила меня таким же тридцатиградусным морозом, который остался у меня дома далеко на Севере, в Эвенкии. С трудом нашел редакцию,  с полчаса дожидался Алима – аксакал казахстанской, а теперь еще и российской  журналистики явно не спешил на работу. Наконец, увидел знакомую коренастую фигуру с торжествующе выпяченным животом, неспешно поднимающуюся по парадной лестнице на свой этаж. Мы обнялись, похлопали, как полагается, друг друга по спине.

К редактору пошли  вместе. Он сообщил,  что доверяет мнению Бабетова, и хотел бы взять меня на работу. Но вот насчет жилья  ничего конкретного сказать не мог. Правда, пообещал место в семейном общежитии. Это тут же охладило мой пыл. В Туре я, после долгих мытарств, наконец-то получил просторную трехкомнатную квартиру, пусть без водопровода и канализации, но с центральным отоплением, и уже приватизировал ее. А тут придется все начинать заново. Я  все же вежливо сказал, что подумаю над предложением бурятов. Бабетов тут же отпросился у редактора: «Ну, шеф, ладно тебе, друг же, вон он аж откуда залетел! Мы пошли, ладно?». И мы поехали к нему на редакторской машине. Жил Алим в семейной общаге со своей новой женой, маленькой смешливой  буряткой

Посидели мы в тот вечер и большую часть ночи хорошо. Поговорили, похохотали, попели. Алим привел коменданта общежития, познакомил нас, сказав на ухо, что это от него будет зависеть, какую мне здесь со Светкой  дадут комнату – пониже или повыше, поменьше или побольше. Но я уже знал: в Улан-Удэ мне не жить и не работать. 

- Нет, без дураков: переезжай сюда, старик, ладно?– провожая меня на следующий день в порту, долго не отпускал мою руку Бабетов.  Я тогда еще не знал, что прощаюсь с ним навсегда – Алим ведь всегда и везде «выплывал» из любых, самых чудовищных ситуаций, таким он был неугомонным, целеустремленным и жизнелюбивым человеком.

Я потом отписал ему, что у нас  со Светланой все хорошо в Эвенкии и срываться нам просто нет резона. Алим не ответил, и снова наша связь прервалась.  А уже в начале двухтысячных, будучи в Томске на семинаре победителей межрегионального конкурса СМИ «Сибирь – территория надежды», я познакомился с работницей пресс-службы администрации республики Бурятия, обрадовался и спросил, знает ли она такого журналиста по имени Алим Бабетов, и живет ли он еще  в Улан-Удэ. Моя визави как-то странно посмотрела на меня, помолчала и сообщила, что Алим уже несколько лет как вообще не живет.

-Как?! – только и выдохнул я.

Все оказалось до обидного просто и в то же время страшно. Заснул с сигаретой, постель загорелась, и он задохнулся в дыму. Бедный Алим, ему ведь было не больше пятидесяти…

«Вытупление» секретаря

Восьмидесятые годы. Я по графику - дежурный редактор очередного номера экибастузской районной газеты «Вперед». Читаю свежие полосы на пару с нашим корректором Татьяной, пухлой и весьма независимой особой. На пару с ней мы вылавливаем и устраняем "блох" - ошибки. Кроме нас, в этот день в корректорской городской типографии, где печатались все экибастузские газеты,   дежурит Володя Еремеев из  "Угольного Экибастуза". Нам скучновато, мы сбра­сываемся, и Еремеев, как помоложе, сходил за винцом - раз, другой. К концу дежурства настроение у всех при­поднятое, газета благополучно подписана в печать, и мы разъезжаемся по домам. Наутро в редакции нас встреча­ет разъяренный (ныне покойный) редактор  Кишкунов и трясет свежим номером газеты. Что такое? С ужасом всматриваюсь в отчеркнутое редактором место: на развороте печатается отчет с пле­нума райкома партии, и в подзаголовке на второй полосе двадцатым кеглем набрано: "Из вытупления первого сек­ретаря райкома партии О. К. Кожанова". Вытупления!  Куда-то запропастившаяся литера «с» поставила под сомнение умственные способности первого лица района! Как же это мы с Танюхой лопухнулись? Хотя понятно - как.

Кишкунов рвет и мечет, потом звонит в типографию, узнает, что газета на почту еще не ушла и отдает распоря­жение пустить весь тираж под нож - это более двух тысяч экземпляров. И отпечатать его заново после исправления ошибки, за мой с Татьяной счет.  Потом  Кишкунов все же отходит, и тираж печатается за счет редакции. А в тридцатые годы за это можно было "заг­реметь под фанфары".

Собкор «Звездочки»

В 1986 году получаю приглашение на работу в областную «Звезду Прииртышья». Несколько месяцев мотаюсь по области в качестве корреспондента отдела сельского хозяйства.  Потом в Экибастузе освобождается место собственного корреспондента «Звездочки» по ЭТЭК (Экибастузскому топливно-энергетическому комплексу, одной из Всесоюзных ударных комсомольских строек). Редакция принимает решение направить на место собкора меня... То есть – домой, в Экибастуз. Бывший собкор Виктор Горбенко, крупный, с кра­сивой сединой мужик, быстро сдал мне свои дела - да что там было сдавать - и шустро смотался из Экибастуза в Краснодарский край. Прихватил с собой молодую сим­патичную журналистку из городской газеты Наташу Узунову, отбив ее у мужа (мог ли я тогда думать, что скоро и сам выкину такой фортель!). Приступать к работе было страшновато. Одно дело -  шастать по сельским районам, где чувствуешь себя как рыба в воде, и совсем другое - освещать ход строительства гигантского топливно-энергетического комплекса, о котором в те годы регулярно писали все газеты и журналы, вещали все теле-радиоканалы. В составе комплекса собственно в Экибастузе - объединение "Экибастузуголь" с крупнейшим в мире угольным разрезом "Богатырь", выдающим на-гора миллионы тонн плохого, но очень дешевого угля. Его закупают многие электростанции страны - эшелоны с сотнями тысяч тонн угля ежедневно уходят в Омск, на Троицкую ГРЭС, куда-то еще, сжигаются на местных ТЭЦ,  ГРЭС-1. Еще одна состав­ляющая ЭТЭК - "Экибастузэнерго". Ее электростанции тоже крупнейшие в стране, с самыми высокими в мире дымовыми трубами - более 300 метров на действующей, более 400 - на строящейся ГРЭС-2, ГРЭС-3. Зольность экибастузских углей достигает 40%. При их сжигании тру­бы электростанций выплевывают в небо огромное коли­чество - счет идет на тысячи, сотни тысяч тонн в год! - вредных веществ, которые губят все живое. Вот, чтобы выбросы не сразу падали под трубами ГРЭС, а их уносило бы воздушными потоками и рассеивало над планетой постепенно, и строят такие рекордно высокие трубы. И цель ведь достигнута: высочайшие в мире трубы теперь какают не только на необозримые просторы Казахстана и России, но и на Монголию, уже, говорят, и японцы жалуются...

Мне все чрезвычайно интересно. Поехал на ГРЭС-2 делать репортаж о трубокладах, попросил разрешения подняться на трубу (она уже выложена до отметки 380 метров, а всего в ней росточку будет 440, рядом взметнет­ся еще одна такая же). Заходим с мастером в основание трубы - в оставленный в ее железобетонном чреве техно­логический проем спокойно заезжают пара грузовиков, разворачиваются внутри трубы. Поднимаемся наверх, мне кажется, бесконечно долго - с пересадкой из одного лифта в другой. С десяток-другой метров карабкаемся еще и по железной лестнице, и вот мы на самой верхотуре. По внешнему кольцу кромки трубы сооружен дощатый на­стил, по нему, грохоча тачками с жидким бетоном, - он подается лебедкой снизу, - быстро проходят одни трубо­клады и вываливают содержимое тачек в опалубку, дру­гие работают с вибраторами, уплотняя бетон, третьи го­товят арматурную обвязку, наращивают опалубку. Вет­рено, труба ощутимо пошатывается, доски настила под ногами потрескивают, под ними почти четырехсотмет­ровая пропасть, мимо проплывают рваные клочья сырых облаков, именно сырых, влага остается на лице, на руках. А мужикам хоть бы хны!

Подошел к огороженному краю настила, взялся за поручни и взглянул вдаль, вниз. Город - до него два де­сятка километров - просматривался бы хорошо, если бы не был так задымлен, внизу машины как спичечные ко­робки, люди как муравьи. И это пошатывание трубы (если бы она не покачивалась на ветру, то значит, скоро свали­лась бы - определенная амплитуда колебаний закладыва­ется строителями по технологии)! Удовлетворив свое лю­бопытство, хочу вернуться к мужикам, продолжить разговор. Но что такое? Руки от ограждения не отрываются, костяшки пальцев аж побелели - так на меня подействовала высота. И еще, наверное, с неделю я просыпался от кошмара: падаю с трубы вниз, рассекая облака и распугивая птиц. А очерк "Трубоклады" все же получился неплохой, его в редакции отметили.

Следующий мой визит - к проходчикам. Уголь в Экибастузе хоть и добывается открытым способом, но под каждым разрезом прокладывается дренажная сеть, она помогает осушать дно разрезов от грунтовых вод. Спус­каемся с инженером по технике безопасности на специальном составчике, возящем проходчиков по рельсам с уклоном не менее в 40%, на сотни метров вниз. Над голо­вой проплывают тускло горящие светильники, снизу тя­нет холодом - это работает вентиляция. Спустились. У меня на голове - шахтерская каска с фонариком во лбу, на мне также  шахтерская роба с тяжелым аккумулятором на поясе, кирзовые сапоги. Я топаю вслед за инженером по плохо освещенным и бесконечно длинным подземным галере­ям, они укреплены специальными железобетонными ар­ками - это работа проходчиков. Под ногами хлюпает, вода струится по черным блестящим стенкам, капает с потол­ка. Обходим кучу угля впереди. "Вывал", - коротко бро­сает инженер. С опаской смотрю вверх - вдруг еще чего-нибудь вывалится. Беседуем со встречающимися проход­чиками. Жалуются на нехватку материалов, на что-то там еще. Все черные, хмурые. Впервые вижу работу угольно­го комбайна - проходчики пользуются им для прогрызания дренажных штолен, стволов, ортов, штреков, или как там еще. Фантастическая машина.

Все записал, блокнот, руки -  черные. Пора на­верх. А составчика нет - он наверху. Ждать, когда он вер­нется, нам не хочется, и инженер по технике безопаснос­ти машет мне рукой - поехали. Наверх как раз поднима­ется грузовой состав с выбранным комбайном углем. И  мы с инженером по технике безопасности, в нарушение всех инструкций, цепляемся за ковшы-вагончики и поднимаемся вверх. Внимательно слежу за приближением светильников и, поравнявшись с каждым из них, пригибаюсь, иначе можно зацепиться головой. Моюсь в душе, вода с меня стекает грязнущая, а ведь я побыл-то в дренажной шахте всего пару часов. Оделся, причесываюсь перед зеркалом - глаза остались как бы подведенными тушью. Настоящие шахтерские глаза!

В "Звезде Прииртышья" появляется еще один рас­сказ о тружениках ЭТЭКА, за ним другой - я несколько часов провел в обществе взрывников. Они "встряхивают" внутри разреза угольные пласты один за другим, чтобы их легче было выбирать роторным шагающим экскава­торам (ЭРШРД). Один из этих монстров - целое предпри­ятие на гусеничном ходу, мерно гудит неподалеку, за счи­танные минуты заполняя углем вагоны медленно проплы­вающего мимо железнодорожного состава. Громко воет сирена, извещая о предстоящем взрыве (взрывники уже начинили очередной пласт сотнями зарядов), все находя­щиеся рядом люди прячутся в отведенных местах. Я захо­жу за громаду экскаватора и из-за гигантской гусеницы, как из-за бруствера, смотрю на подготовленный к взрыву горизонт. Вздрагивает и лопается земля, к небу вздыма­ется черная стена и опускается как в замедленной ки­носъемке. До экскаватора долетают отдельные куски угля и барабанят по его корпусу. Все, здесь уголь можно вы­бирать дальше. Я еду домой - писать.

Служебный роман

В моей зоне, кроме Экибастуза, еще и сельские Экибастузский и Баян-Аульский районы, куда надо выезжать регулярно, особенно в периоды массовых аграрных кам­паний. Трудно все охватить самому, и не случайно в зада­чи собкора входит и создание авторского актива, кото­рый бы регулярно писал для областной газеты. Легче все­го "навербовать" перьев в редакциях выходящих в зоне собкорства газет. В районной - "Вперед", городской - "За­веты Ильича" меня все знают, поскольку в первой я еще недавно работал сам, во второй сотрудни­чал очень плотно и мне там и тут всегда готовы помочь. Налаживаю связи с многотиражками "Ленинская искра", «Угольный Экибастуз». Охотней всего я бываю в редакции «Ленинской искры". Здесь работает Светлана  Бурыкина, часто и много пишет об энергостроителях – что мне и надо. Подписывается девичьей фамилией Романовская,  которая подходит ей больше - чувствуется порода. Хорошенькая, изящная шатенка с точеной фигуркой и чеканным профилем надменного личика, она притягива­ет мужчин к себе как магнитом, а в женщинах вызывает ревнивую неприязнь. Я на нее и раньше обращал внимание, отмечая про себя, что вот было бы неплохо приударить за этакой... цацей. Да наши пути все как-то не пересекались, лишь изредка встречались мы в автобусах (жили в одном мик­рорайоне), да когда совпадали дни дежурств в типогра­фии, что случалось очень редко. Здесь же через день, че­рез два заглядывал в "Искорку" уже как бы по служеб­ным обязанностям (Светлана согласилась писать для "Звезды Прииртышья") и замечал, что меня ждут.

Мы все сближались и вот уже с головой окунулись в стремитель­но развивающийся роман. Я понял, что вляпался безна­дежно. Мне было далеко за тридцать, а я, как мальчишка сломя голову, бежал на свидания, с замиранием сердца ждал ее телефонных звонков. Мы оба были несвободны, но это уже не могло остановить ни меня, ни Светлану. Влюблен­ные всегда теряют голову, что произошло и с нами. Скоро о нашей связи заговорил если не весь город, то половина - это точно. Нас всячески пытались раста­щить (не хочу даже вспоминать - как). Все кончилось тем, что мы оба ушли из своих семей, Сняли однокомнатную квартирку и были безмерно счастливы. Кто-то нас одобрял, кто-то осуждал, но мы знали одно: пути назад нет, там ничего уже не склеишь, там бу­дет только обман, а нам порознь уже нельзя.

Но жить в Экибастузе нам бы все равно не дали. И я написал в кучу северных газет - хотелось уехать как мож­но дальше. Где-то через месяц начали приходить ответы -из Архангельска, Мурманска, Норильска, Хабаровска, Владивостока... Вакансии были, но лишь для одного из нас. Мы же хотели не просто жить, но и работать только вместе. А тут подоспел ответ из Красноярского края - ре­дактор окружной газеты "Советская Эвенкия" Эдуард  Ива­нов писал, что согласен принять нас обоих, пообещал помочь и с жильем. Он расписывал, какие в Эвенкии при­рода, рыбалка (а я заядлый рыбак), охота и прочие пре­лести северной стороны. Впрочем, мог бы и не стараться - главное, что он не разлучал нас, и это определило наш выбор.